Друзья!
Все, что вы видите на этом сайте, создано коллективом творческого союза «Игла» на волонтерских началах. Весь мир «Иглы» создан благодаря щедрым инвестициям времени, сил, энтузиазма и оптимизма авторов проекта.
Нам будет очень радостно, если вы захотите угостить нас чашечкой кофе в благодарность за наши труды.
Это совсем необязательно, но чертовски приятно!
Подготовка ссылки...
Подождите...
Посмотрите свежие произведения наших авторов!
Днём она лечит тревогу, бессонницу и депрессии у пациентов в поликлинике, а вечером садится писать стихи и картины — иногда прямо на артиллерийских гильзах. Война забрала привычную жизнь, но одновременно усилила потребность говорить через творчество. Наш разговор о медицине, искусстве, языке, выставках в военном Харькове и о том, как из гильз от снарядов рождаются работы, которые помогают спасать жизни. На вопросы творческого содружества «Игла» отвечает врач-психотерапевт, художница и поэтесса Ольга Прасол.
— Ольга Петровна, в детстве у меня была школа искусств, но художником я не стал. Почему вы не оставили увлечение живописью в юном возрасте?
— В детстве у меня тоже была художественная школа, но я проучилась там всего месяц и бросила, потому что мне было неинтересно перерисовывать лепнину и кувшины. Я ходила туда скорее за компанию с подружкой. Со временем мы потеряли связь, но, насколько я знаю от её мамы, рисованием и живописью она больше не занималась. А я тогда бросила, но, как оказалось, это никуда не делось — просто «спало» во мне.
— И что мешало «проснуться»?
— Мединститут вообще не оставлял времени на творчество: занятия с утра до вечера, потом дорога домой и ещё учёба. Этот период жизни полностью выпал. Потом замужество, дети — сначала один, потом второй — и снова не до этого. И только в двухтысячных стало немного легче: начали с мужем путешествовать, дети подросли, можно было иногда оставить их с бабушками. Первой мы увидели Хорватию — узкие улочки, красота вокруг, и во мне что-то проснулось. Я начала с акварели, с самых простых детских красок, которые оставались у детей. А потом муж предложил попробовать масло. Но масляные краски казались мне непозволительной роскошью. За эти деньги можно было купить семье не один килограмм мяса. Кроме того, для них требовался особый разбавитель, да и на бумаге ими не порисуешь, нужен либо специальный картон, либо, того страшнее, холст. А вдруг не получится… После некоторых раздумий я все-таки отважилась купить коробочку с краской.
— Но главный «удар» случился позже?
— Главный «удар» случился после посещения Крита. Вот тут меня понесло по-настоящему. Уже не жаль было средств на разбавители, кисти, цинковые белила и холсты, пока ещё, правда, на картоне, к подрамникам я пришла немного позже. Муж подарил мне настольный деревянный этюдник с выдвижными ящичками и прилагающейся к нему палитрой. Весь в многослойных потеках красок, с надписями «мама, я тебя люблю» и сердечками он и сейчас стоит у меня в мастерской.
— Вы помните свою первую проданную работу?
— Первую картину, горный пейзаж на простеньком грунтованном картоне, я продала за смешные 50 гривен в 2007 году, взяв деньги только потому, что вариант «поменяю на холст» показался довольно заморочным. Кстати, с тех пор я перешла на холсты. Иногда мои работы покупали друзья. Поначалу мне было неловко, но счетчик в голове автоматически просчитывал, что за эти деньги я смогу купить такую краску, и ещё вот такую, а ещё фигурный мастихин, а ещё веерную кисть и холсты, холсты, холсты…
— В итоге увлечение живописью стало для вас работой?
— Наверное, это всё-таки хобби. Потому что основным источником дохода для меня остаётся медицина — ежедневная работа, которая требует полной отдачи. Но это хобби особенное: оно полностью себя окупает. Обычно люди тратят на хобби деньги, заработанные на основной работе, а у меня этот вопрос закрыт — иногда оно даже приносит больше, чем требует. И при этом творчество — неотъемлемая часть моей жизни. Если сейчас убрать у меня эту творческую составляющую, я не смогу нормально жить. Особенно теперь, когда есть возможность выплескивать свои эмоции в картины, краски, бумагу, стихи.
— Откуда в вашей жизни появились стихи?
— Это началось около 20 лет назад. У меня тогда был коллега — молодой человек, инструктор по лечебной физкультуре. Он собирался встретиться с девушкой, у него намечались отношения, и попросил меня написать для неё короткие стихи — что-то вроде сообщения. Я сначала задумалась: что я вообще могу ему написать? А потом поймала себя на мысли — если у меня это складывается, почему бы не попробовать писать просто для себя? С этого всё и началось. В то время я была председателем профкома в поликлинике, постоянно участвовала в разных активностях. Это были ещё довоенные и доковидные времена: сценарии, праздники, Новый год, 8 Марта. У нас тогда была очень классная компания, и мы вместе придумывали — и в прозе, и в стихах. Часто писали с подругой, делали выступления, сценки.
— Культурная жизнь Харькова сегодня, она какая?
— Несмотря ни на что, концерты и спектакли продолжаются. Оперный театр работает. Есть у нас так называемый «Лофт стейдж» — это пространство в подвале, достаточно большое. Сейчас там проходят спектакли и концерты, и мы иногда туда ходим. И, знаете, эти концерты сейчас особенно сильные. Мне кажется, артисты, которые остались, вкладывают в свою работу гораздо больше души. Меня в детстве мама часто водила в Харьковский национальный академический театр оперы и балета. Я знала практически весь репертуар — оперы, балеты. Мы ходили на премьеры. И даже тогда я замечала какие-то детали: где костюм неидеальный, где кто-то сфальшивил. А сейчас всё по-другому. Люди горят своим делом, выкладываются полностью. Похоже, им тоже важно через это проживать и отдавать свои эмоции, и получать отклик от зрителей. Выставки тоже продолжаются. Моя последняя выставка была в галерее «Бузок» — она находится прямо в здании оперного театра. Я очень давно мечтала там выставиться, но раньше это было сложно: всё расписано на годы вперёд. А потом получилось почти случайно: я зашла посмотреть чужую выставку, поговорила с организаторами — и мне предложили. Осенью договорились, и уже в начале зимы у меня там прошла выставка.
Я приходила после приёма в поликлинике и работала с этими тяжелыми гильзами часами.
— Правда, что вы пишете картины на гильзах от снарядов?
— Как-то случайно мужу подарили гильзу 152-го калибра. И я решила попробовать нарисовать на ней. Первая работа — это наш «шестнарик», шестнадцатиэтажный дом на Салтовке. Многие его видели. Я изобразила этот дом, а на нём — ангела с опущенной головой и расправленными крыльями. Мы сначала даже не понимали, что с этим делать. Потом об этом узнали волонтёры, а позже — и бойцы подразделения «Кракен». В итоге таких гильз мне начали привозить очень много. Сначала казалось, что их можно будет передавать за границу, на аукционы, но оказалось, что всё не так просто. В гильзах оставались элементы взрывателя, и чтобы их можно было безопасно использовать и вывозить, нужно было всё это аккуратно удалять. Волонтёры помогали — специальными инструментами вырезали остатки взрывателя. После этого мы получили официальное заключение в институте судебной экспертизы о том, что гильзы безопасны. И дальше началась почти непрерывная работа. Я приходила после приёма в поликлинике и работала с этими тяжелыми гильзами часами. Причём это были не просто символические рисунки — не «трезубцы» и не декоративные элементы, а полноценные картины. Именно этим они и цепляли. Много работ мы отправляли в США.
— Однажды в вашем доме появился шлем бойца ВСУ…
— У мужа лечился боец подразделения «Кракен» — это харьковское подразделение, сейчас относящееся к ГУР. У него был старый шлем, весь перемотанный скотчем, неудобный, изношенный. Он как-то пожаловался, и муж смог достать ему новый шлем. В благодарность тот отдал свой старый — как память. Муж принёс его домой. Я сначала подумала, что скотч просто намотан сверху, и начала его снимать. А потом поняла — это не просто скотч. Это так были склеены трещины. Этот шлем в итоге был мною расписан и ушел на аукционе в Америке за 2000 долларов. И в целом на своих работах я заработала не один десяток тысяч долларов. Но почти все эти деньги шли не на личные нужды — в основном мы закупали турникеты (медицинские кровоостанавливающие жгуты) за границей, в той же Америке, и передавали их дальше.
— В головах некоторых россиян существует миф, что в Украине русский язык полностью под запретом, насколько такое утверждение соответствует действительности?
— А мы с вами на каком языке разговариваем? Но сейчас сама готовность перейти на украинский язык часто воспринимается как своего рода маркер — «свой или чужой». Недавно у меня был такой случай: под одним из моих стихов в Facebook одна знакомая написала, что ей режет слух русская речь. Она с уважением относится к моему творчеству, но сами стихи на русском её задевают. Я ей ответила спокойно: можно просто пролистать, если это не откликается. Потому что для меня язык — это не вопрос принципа, а вопрос внутреннего ощущения. Я свободно говорю на украинском: веду документацию, общаюсь с пациентами, пишу тексты — это вообще не проблема. Но стихи…стихи приходят откуда-то изнутри, и они у меня рождаются на русском (есть и на украинском, но их немного). Дома мы тоже в основном говорим по-русски. Хотя и я, и муж, и дети прекрасно владеем украинским: муж читает лекции на украинском, я работаю с пациентами на украинском.
…в этот момент понимаешь, что он может упасть где угодно, в любую секунду.
— В России, и это еще один миф, многие считают, что Харьков — это русский город. Хоть какая-то правда существует в этих словах?
— Как он может быть русским, когда у нас весь город разбит, когда вместо окон — ДСП? Я сегодня была на приёме в поликлинике. Началась тревога, я с пациенткой не могу просто сказать: «Всё, уходите». И что мне делать? Наша поликлиника находится на краю города: Алексеевка, дальше Дергачи, а потом уже Белгород. И я слышу этот звук — жужжание этого чертового «Шахеда». Слышно, как наши его сбивают: эта очередь, этот треск. И в этот момент понимаешь, что он может упасть где угодно, в любую секунду. Я на шестом этаже — я физически не успею добежать до укрытия. Да и, если честно, никто уже не бежит. Конечно, есть люди с разными взглядами, «ждуны» тоже были. Но после всех этих обстрелов большинство изменилось. Те, кто раньше говорил «какая разница, где жить», больше так не думают. После этого никто не хочет никакой России. Может быть, не у всех есть желание переходить на украинский язык, но тепла или понимания к россиянам уже не будет. Можно вспомнить отношения между Германией и Советским Союзом после войны. Но Германия смогла признать свою вину. А Россия, скорее всего, никогда этого не сделает. Поэтому ни о какой любви или близости даже разговоров уже не будет.
— У вас есть друзья или знакомые в Белгороде (расстояние между украинским Харьковом и российским Белгородом около 80 километров)?
— Лично у меня таких людей нет. Была только одна однокурсница из Волчанска, мы вместе проходили интернатуру. С началом войны она начала сотрудничать с оккупационной администрацией. Когда Волчанск освободили, она уехала в Белгород, где сейчас и работает. Насколько я знаю, против неё открыты уголовные дела за предательство, потому что она занимала там какую-то руководящую должность.
— А родственники в России?
— Однажды ночью в самом начале войны мне позвонил двоюродный брат из Минска, родной и любимый человечек из моего тёплого и уютного крымского детства. Мой ровесник. Не общались несколько лет после того, как его отец, мой дядя, обозвал нас бандеровцами за позицию по отношению к событиям в Донбассе. Диалог был примерно таким:
— Как там у вас дела? — спросил он.
— Жопа, — ответила я.
— Может, приедешь к нам?
— Куда?! К вам?! В Беларусь? Ты что! — не сдержалась я.
— Ну ты подумай все равно, — сказал он. И пришли мне фото дедушкиных медалей, мне нужно. Запиши мой номер. А по поводу того, что у вас… Ты же понимаешь, Украина грешна, есть за что…
Мы просто хотим жить нормально, чтоб нас не трогали.
— Больше вы с ним не общались?
— Я написала ему большое письмо.
«Я сфоткаю тебе те медали, которые остались у меня. Если выживу. Если выстоит мой дом. Когда мы победим. Я сейчас с младшим и двумя собаками живу у друзей. Там, где дом — слишком страшно. Во двор соседки напротив прилетал «Ураган». Слава Богу, не взорвался. Летали истребители и сбрасывали рядом бомбы. Это жуть и ужас. Дом ходил ходуном, мы сбежали чуть подальше. Тут тоже страшно. Летает над головой, ты даже никогда себе этого не представишь. В дом на соседней улице прилетало. Я не сплю по ночам, караулю, чтоб, если что, будить Алёшу и сталкивать его в более безопасный угол. Харьков разрушен. Вся инфраструктура. Они бьют по школам, магазинам, супермаркетам, бассейнам, институтам и особенно жилым домам. Салтовка, где я жила с родителями, очень пострадала. В школу рядом с моей (их там стоят три подряд) попал снаряд. Северная Салтовка разбита совершенно, Пятихатки тоже. В подъезд, где у нас квартира, там сейчас живет Саша, прилетело во 2-й этаж. Двое соседей убиты, есть раненые. Мы отделались выбитыми окнами. Саша с мужем живут на работе. Выбираться практически нереально. Рядом с больницей бомбили. Повылетали окна, это было ещё в феврале, при -15. Я безумно боюсь за них. Я абсолютно нормальный человек, ты знаешь меня, знал маму. Мы всегда разговаривали и разговариваем на русском. Только сейчас я все чаще начинаю писать и говорить по-украински, потому что так хочу. Никто, никогда и нигде нас за это не притеснял. Мы очень много ездили по Украине, на западной. Всем все-равно, на каком языке ты говоришь. У мужа полно коллег по стране, он мотался по конференциям. Язык — не вопрос. Да, официальные бумаги на государственном, но это же не проблема. О каких нацистах и фашистах мелют ваши!? Никаких парадов нацистов у нас не было. Мы просто хотим жить нормально, чтоб нас не трогали. Кто фашист!? Я?! Мой Виталик, наполовину еврей?! Куча наших друзей и знакомых, у которых разрушены и сожжены дома, рухнули бизнесы?! Мы стреляем сами по себе?! Включи логику хоть немного. Ладно дядя Коля, Советский Союз — его молодость, он по ней ностальгирует. Но ты же ещё достаточно молод. Смотри другие источники информации, анализируй. Пожалуйста!!! Про Бучу — это не украинский фейк. Есть данные спутниковых съемок, что эти трупы там ещё с оккупации. Эксгумируют тела из братских могил, все исследуют по правилам, все докажут. Ваши же белорусы слили информацию, с видео и всеми данными по мародерам, отправляющим домой украденное. Это тоже фейк!? Я могу закидать тебя ссылками, статьями и фактами, но не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за цензуры. Вчера русские влупили по вокзалу в Краматорске, по гражданским, 52 погибших, объявили, что уничтожили позиции ВСУ, а когда поняли, что сделали, всрались и опять начали нести, что мы сами себя. В чем грех Украины? В том, что мы не хотим быть частью подыхающей империи?! Просто пойми, я здесь, изнутри, я вижу, это надо мной летают снаряды. И дядя Сережа из Херсона изнутри. Поверь!!! Почему беженцы ломанулись на западную Украину, а не в Россию? Включи логику! Мы победим, надеюсь. И у нас будет будущее. А в России нет. И у вас вряд ли…»
— Брат что-то ответил?
— Да, но более коротко.
«У нас скоро 9 мая, великий праздник День Победы, и дед будет в строю Бессмертного Полка. А «грех» было издеваться над Донбассом, Одессой, они же тоже имеют право жить и разговаривать на русском языке. Я позвонил предложить помощь, а не читать с утра украинскую пропаганду, которая так изящно нас развела по разным окопам. Мира вам и добра».
Так мои родственники пошли вслед за русским кораблем…
С началом войны у меня обострилось желание творить.
— Можно сказать, что от всего этого ада вас спасает творчество?
— Конечно! С началом войны у меня обострилось желание творить. Во многом это связано с моей профессией — я врач, психотерапевт и невропатолог. Я занимаюсь медикаментозной коррекцией, поведенческой терапией: это работа с конкретными диагнозами и четкими схемами лечения. В моей практике — тревожные синдромы, тревожно-депрессивные расстройства, панические атаки, нарушения сна, депрессии. Сейчас таких пациентов стало значительно больше. Иногда это даже ощущается, как в медицине говорят, «закон парных случаев»: приходит пациент с тяжелым состоянием, и следом за ним появляются ещё один-два с похожими симптомами. В последнее время я особенно это замечаю.
— Если Бог услышит нас и война закончится, что вы сделаете в первую очередь?
— Я даже не знаю… Я об этом как-то не задумываюсь. Но есть одно, чего очень-очень хочется и чего сейчас не хватает — это возможность куда-то поехать, чтобы действительно отдохнуть, чтобы не волноваться за свой дом, за тех, кто остался, чтобы не мониторить постоянно телеграм-каналы, в какой район Харькова летят очередные «Шахеды» или баллистика. Я недавно написала стих о том, что мы как будто отвыкли жить. И вообще — умели ли мы жить? Потому что с самого детства это больше похоже на выживание. Но оптимизма во мне всё-таки больше. Благодаря живописи я «выросла». Позади, а я надеюсь, и впереди тоже, и совместные, и даже пять персональных выставок. Некоторые мои работы разлетелись по миру – Израиль, Кипр, Беларусь, Нидерланды, Китай, Италия, Франция, США, Канада. И главное — я уже давно не пишу «чисто по фотографии», с чего начинала, и сегодня мои работы уже претендуют на оригинальность.
Ольга Прасол в 1997 году окончила лечебный факультет Харьковского национального университета. Через год в ее арсенале уже была интернатура по специальности «Неврология» на базе неврологического отделения областной клинической больницы. В начале двухтысячных прошла специализацию «Психотерапия» в Харьковской медицинской академии последипломного образования. С 2005 года начала заниматься живописью. За ее плечами несколько персональных выставок. Пишет стихи. Является автором творческого содружества «Игла».
Страница на сайте
Друзья!
Если этот текст вам откликнулся — поддержите проект.
Это помогает нам продолжать работу.
Иногда читаешь такие интервью и понимаешь, насколько параллельные реальности существуют рядом. Кто-то обсуждает новости как абстракцию, а кто-то ведёт приём пациентов, слушая, как над городом жужжит «Шахед». И при этом ещё находит силы писать картины и стихи.
Картины на гильзах….это действительно мощный символ: из того, что предназначено разрушать, рождается искусство. Это удивительно, страшно и удивительно.
Ольга, а после такого тяжёлого рабочего дня — что чаще помогает переключиться: краски или стихи?