Ретрит

Я хочу объяснить НАХУА почему я промолчал шесть дней кряду и как оказался в Верхней Алботе.

Вырвавшись из адского трафика на десятке, автобус шёл под 80. Временами мне казалось, что мы идём на взлёт. По расписанию — остановка в Joshua Tree совсем скоро. Оттуда еще минут двадцать. Я перебирал в телефоне тучи писем. Во входящих отыскал “Vipassana”.

Если вы без запинки знаете, куда падает ударение в слове vipassana — закройте это сейчас. К вашему иквонимити мне добавить нечего. Если же випассана у вас ассоциируется с V.I.P, имейте в виду — дальше вы читаете на свой страх и риск.

Ок, vipassana@mail.com, ткнул “Ответить”. С готовностью соглашался с заготовками ИИ, лишь бы быстрее. Сообщение ушло со звуком истребителя на бреющем полёте:

Dead all,

I’m running late. Doing my beast to be at the center as fat as possible.

Kindest retards,
George

Перечитав, я закатил глаза так сильно, что у меня щёлкнуло в затылке. Но отменить отправку было уже невозможно. “С кем не бывает”, — успокаивал я себя.

На автостанции я перепрыгнул в такси. В золотящуюся на закате пустыню мы въехали на полном газу в среду, около половины шестого. Я опоздал всего на полчаса. Неплохо, с учётом того, какой путь мне пришлось проделать с понедельника.

Расплатившись с таксистом жёванными купюрами — спасибо братьям с Венис Бич, — перекинув через плечо рюкзак с горностаевым пледом, я направился к крепенькому одноэтажному зданию. Его жёлтые стены возвышались в аккурат в центре песчаного пустыря. Вокруг, то тут то там, торчали кряжистые кактусы, ссохшиеся кустарники, измученные лютым ветром, да обломки безмолвных камней.

Внутри жёлтого дома царило неожиданное для меня оживление. Я был уверен — с этого порога начнётся Великая Тишина. Но нет. Около семидесяти мужчин и женщин — участников ретрита молчания — активно передвигались по комнате и живо общались друг с другом.

Мне предстояло пройти еще ряд формальностей. Пожилая дама с белой пушистой головой регистрировала прибывших. Каждому следовало подписать краткий, но жёсткий свод правил. В следующие десять дней:

1. Не убивать живое.
2. Не лгать.
3. Не красть.
4. Не употреблять одурманивающие вещества.
5. Сохранять благородное молчание.

Сотовые телефоны и ключи от автомобилей надлежало сдать на хранение до конца курса. Инструкций по сдаче приборов ночного видения и устройств межгалактической связи дано не было. Стало быть правил я не нарушал.

Как-то незаметно отделилась от толпы длинная костистая женщина. Её распущенные с проседью волосы на прямой пробор висели вдоль лица как две полурастворенные портьеры. Меж них, словно в сумраке сцены, виднелся длинный тонкий нос.

— Очень приятно. Менеджер курса. Это вы отправили нам емейл час назад? — деликатно поинтересовалась она.

— Да, — ультра-лаконично ответил я.

Её тонкие губы растянулись в улыбке с примесью едва уловимого сочувствия. В тот же миг она увлекла меня за собой на улицу.

Позади жёлтого здания оказалось шесть крайне компактных жилых корпусов — три в мужской части, и три — в женской.

Торопливо переставляя худые ноги и рассекая носом воздух, менеджер больше походила на птеродактиля, чем на менеджера, или даже скорее на цаплю. Она подвела меня к двери жилья, в котором мне предстояло провести десять дней. Потупив клюв долу и шелестя гравием, она молча растворилась в вечернем сумраке.

Комнату мою вполне можно было бы назвать кельей. Впрочем, это был стандарт для всех. Из мебели в ней находились лишь односпальная кровать да тумба. Такая лаконичность мне что-то напомнила, и я решил зарисовать.

Артефакт 1

Я знаю, некоторые из вас сейчас воскликнут “Нечестно! Эта картина…” Ладно, скажу вам начистоту: на самом деле стульев в комнате не было.

Душ, совмещенный с туалетом, был тоже выдержан в спартанском духе. К счастью, имелась розетка, и я тут же поставил свой Межгалактический Телепат-Сканер, а попросту МТС 3310, заряжаться.

Старый добрый 3310 — одна из самых удачных моделей в линейке подобного рода приборов, как показало время. Он не отягощен камерой, которая так бесит меня в 16-ой модели. Дизайн прост и удобен, корпус крепок, а батарея может работать без подзарядки неделями. Мой МТС потерял всего лишь процентов тридцать заряда при прохождении через плотные слои атмосферы. И еще за два дня, проведенных в обсерватории Гриффит и на Венис Бич, улетело около десяти процентов заряда.

Я отошёл к окну и поглядел на сканер со стороны. Надо было удостовериться, что он не привлекает к себе внимания. По правилам двери наши не запирались. Нам даже не выдали ключей от них. И хотя нас убедили в том, что никто кроме нас самих, в наши комнаты заходить не будет (разумеется, любой гостиничный сервис в кельях отсутствовал), всё-таки незапертая дверь оставляла пространство вариантов.

Мой старичок 3310 не отсвечивал. Издалека он вполне мог сойти за электробритву “Харьков”. На тумбе лежал заламинированный распорядок дня. Он был также загадочен, как и суров.

4:00	Подъём
4:30 — 6:30	Медитация в зале или апартаментах
6:30 — 7:15	Завтрак
7:15 — 8:00	Отдых
8:00 — 9:00	Групповая медитация в зале
9:00 — 11:00	Возвращение в зал, затем медитация в зале или апартаментах на усмотрение учителя
11:00 — 11:45	Обед
11:45 — 13:00	Отдых и интервью с учителем (~ями) (Множественное число насторожило меня. Если с одним я еще мог бы справиться, то как быть если их налетит целый педсовет?)
13:00 — 14:30	Медитация в зале или апартаментах на усмотрение учителя
14:30 — 17:00	Групповая медитация в зале
17:00 — 17:30	Перерыв на чай
17:30 — 18:00	Отдых
18:00 — 19:00	Групповая медитация в зале
19:00 — 20:15	Вечерний дискурс (Ради бога, что такое дискурс? От меня всегда ускользал смысл этого слова)
20:15 — 21:00	Групповая медитация в зале
21:00	Отбой (свет д.б. погашен до 22:00)

День первый в медитационном лагере стартовал стремительно, как ракета, отбрасывая отработанные модули так, что свистело в ушах. Я начал медитировать часа в три утра, задолго до того, как прозвучал утренний гонг. Я строчил отчёт, время от времени смахивая капли солёного пота с прибора ночного видения. Очнулся лишь к 6:30, когда тело пронзил гул гонга. Звали на завтрак. Однако, на завтрак я не пошёл, поскольку запоздал с объяснительной запиской НАХУА как я потратил всё месячное довольствие за один заход в гипермаркет.

Без четверти восемь я наконец покинул комнату. Предстоящая медитация с восьми  до девяти была групповой, а стало быть явка обязательна. Быстрым шагом я дошёл до актового зала. Это заняло около минуты. Входить в зал следовало без обуви. Внутри уже сидели люди — мужчины отдельно, женщины отдельно, разделенные проходом. Каждый примостился на своей рогожке, которые были заранее разложены заботливой рукой менеджера. Подле рогожек лежали листки с напечатанными именами и фамилиями.

Я отыскал распечатку со словами “Джордж Тейлор” — я привык к этому имени и уже без задержки отзывался, когда меня окликали — сел и слегка приподнял брови вверх. Лицо человека в состоянии благостного ожидания.

Впрочем, ждать не пришлось. Ровно в восемь зал огласило нестройное пение из репродуктора. Мужчина пел между нот на чистом пали. В тексте содержалось много Б, Г, Д и Т. Поющий однозначно наслаждался процессом. Музыкальную фразу он начинал подъездом, а заканчивал тихим гортанным вибрато, подобно тому как человек заканчивает широкий громкий зевок, или лев — коитус.

К счастью, испытание пением длилось недолго. Певун заговорил. На английском. Его густой индийский акцент был знаком каждому, кто хоть раз дозванивался в службу заботы о клиентах AT&T. Он повелел нам закрыть глаза и сосредоточить внимание на тонкой полоске кожи под ноздрями. Следовало замечать любые ощущения, возникающие там. Вы сами попробуйте. Что чувствуете? Я — ничего. Открою тайну для новичков: поначалу пытайтесь уловить хотя бы ток воздуха под носом. Получилось?

Интонации из репродуктора раскачивались кадилом, тяжеловесным и масляным, словно он ведал нам древнюю мудрую сказку.

Я легонько разомкнул веки и стал разглядывать впереди сидящих. Лицом к нам, на невысоких деревянных табуретах сидели два ассистента учителя (видимо, самим учителем был голос из репродуктора) — у мужчин свой, у женщин своя. Наш сидел в позе лотоса, покрыв ноги домотканым полотнищем, слегка сгорбившись под тяжестью прожитых лет, и закрыв глаза. Кожа его была темна, а лицо не выражало ровным счётом Н-И-Ч-Е-Г-О. Ассистентом в женской части была грузная короткостриженная женщина с вострыми голубыми глазами. На секунду, сквозь муар ресниц, мне показалось, что это вчерашняя регистраторша с белой пушистой головой. Но нет. Эта была гораздо более статной и величавой. Спереди её тело было покрыто мягким пледом, который ей удавалось ловко удерживать на своей выдающейся груди без помощи рук.

Студенты восседали на ковриках в шесть рядов в шахматном порядке. В зоне моей видимости сидел немолодой человек с окладистой русой бородой и симпатичной татуировкой — FUCK OFF💀 — на каждом пальце по букве. Слева от него — обжаренный на калифорнийском солнце юный бродяжка с тусклыми жёлтыми волосами, торчащими пуками соломы из-под вязаной бини. Справа — старик-афроамериканец, укутанный в казённый плед, кои в неограниченном количестве лежали утром в предбаннике при входе в зал. Он опустил голову на грудь и сосредоточенно дремал. Далее бритоголовый мужчина лет пятидесяти с отлично развитой мускулатурой. Прямо передо мной сидел компактный азиат с надписью Best Husband in the World на спине батника. Ещё один — его я видел лишь боковым зрением — мужчина с натруженной спиной и свежим ожёгом под левым глазом. Более разнообразной компании я желать не мог.

Благородное молчание продлилось час, согласно расписанию. Статная женщина объявила со своего табурета десятиминутный перерыв.

После перерыва всё то же урчание из репродуктора велело нам продолжать наблюдение за ощущениями под носом. Я снова слегка разомкнул веки и принялся созерцать нашего ассистента в полнейшей тишине. Мне необходимо было понять, смогу ли я взять его в соратники для усовершенствования формулы счастья, и если да, то когда это лучше сделать. Очевидно, в первый день любые движения были преждевременны. Я должен внимательно изучить степень его просветленности.

Наконец, в одиннадцать пришло время обеда. Шведский стол на индийский манер имел своей целью поддерживать нас в полуголодном состоянии для скорейшего просветления: рис, нут, фасоль и всё! Соль, паприка, корица, черный и перец кайен, кунжут, оливковое масло, тамари, тахини, шри-рача, растительное молоко и кетчуп без глютена стояли на отдельном подносике.

Потоптавшись в молчаливой очереди около оцинкованного бака, я налил себе зелёного чаю и стал глядеть в окно. Выносить что-либо из столовой воспрещалось. Следующий приём пищи, если не считать перерыва на файв о’клок, ожидался лишь завтра в одиннадцать утра.

Каждый выживал как мог. Кто-то наваливал тарелку с горкой и возвращался за добавкой. Кто-то накладывал мало, но разжевывал усердно, предусмотрительно впав в медитативный транс. Бритоголовый качок проявил смекалку и изобрёл не существовавший доныне суп — нут в овсяном молоке, сдобренный шрирача. Жёсткий взгляд качка и хорошо читаемая готовность отстоять своё хуком слева наводили на мысль о его криминальном прошлом. К тому же на его футболке, в районе сердца, было мелко пропечатано ANGULIMALA, the Buddhist Prison Chaplaincy. Он перехватил мой изучающий взгляд. В глаза его — невиданного небесно-голубого цвета и холодные как сталь финского ножа — больно было смотреть дольше одного мгновения . Я снова уставился в окно.

На улице бушевал ветер. Электропровода натужно гудели, иногда коротя. Я понимал, что при такой погоде мой рапорт вряд ли пробьёт стратосферу.

После обеда и еще нескольких часов безмолвия, мы досиделись до дискурса. На стене, точно напротив меня, включился телевизор. Впервые мы увидели лицо певуна и доброго сказочника. Я тут же признал в нём индийского торговца снадобьями на Венис Бич. Вчера я купил у него семена ашваганды. Он и учитель — один человек?! Это было донельзя странным, так как в краткой биографии нашего учителя, висящей  у входа в столовую, было сказано, что учитель умер в 2013 году. Однако, ошибки быть не могло: те же выразительные губы, располневшее лицо, пигментация вокруг глаз настолько плотная, что издалека он походил на мудрую печальную панду.

Озадаченный, я даже пропустил мимо ушей первые мгновения дискурса.

— Наблюдайте за ощущениями с тихим спокойным умом. Никак не реагируйте, — повторял грустный Панда на разные лады.- Всё появляется и исчезает. Вся вселенная состоит из субатомных коллап, непрерывно перетекающих из одного состояния в другое.

— Люди несчастны, — продолжал торговец снадобьями, — чтобы избавиться от страданий, нужно отделить себя от ощущений. Именно они порождают влечения и привязанности. Те, в свою очередь, рождают желания. Желания неизбежно приводят к страданиям. Зачем желать того, что уже через мгновение станет другим, не таким, как вы себе представляли?

Тут гуру смачно и нараспев вытянул из себя заклинание:

— Анич-ч-о-о-о.

 Аниччо означало принцип вечного непостоянства.

— Анич-ч-о-о-о, Анич-ч-о-о-о, — не унимался учитель, и я поежился в предвкушении сорванных дедлайнов. Вероятность, что я ничегошеньки не получу в конце квартала была высока.

Мудрый Панда продолжал говорить — обстоятельно, со множеством итераций, с железобетонной уверенностью в собственной правоте. Получалось очень убедительно. В его манерах чувствовалось виртуозное владение техникой продаж. Менеджер Цапля тихо отмечала посещаемость, сидя в углу.

На следующий день сэнсэй, не здороваясь, повелительно произнёс из репродуктора:

— Старт эгейн, старт эгейн, — словно с нами говорил сам Зевс с небес. — Виз калм энд иквонимос майнд.

Мы с утроенным усердием сосредоточились на том месте, где у мужчин растут усы. Вдруг наш ассистент произнёс пять имен, и попросил этих студентов подойти к нему. Среди них был и я. Ассистент задавал каждому два одинаковых вопроса: получается ли сосредотачиваться, и какие ощущения возникают. На мне он запнулся и спросил, какой язык приходится для меня родным. Я оторопел. Неужели и он пользуется одной из моделей МТС?! Но в мгновение ока просканировав его дремучие, как джунгли Пакистана, глаза, я наотмашь ответил:

— Молдавский.

Да, я попрал правило номер два! Но поверьте, это была ложь во спасение. С легкостью могло оказаться, что ассистент владеет любым другим, менее экзотичным языком — пали, санскритом, да даже русским в конце концов. Он начал бы говорить со мной на этом языке, мне пришлось бы переключить виртуальный тумблер словарей, он мог бы услышать щелчок в моей голове, и вуаля! Моя миссия на Земле провалена! Но назвав молдавский родным, я чувствовал себя в безопасности. Однако, к моему вящему изумлению, ассистент, порыскав под своим табуретом, вытащил iPad с большими мягкими наушниками. На экране засветилось:

Артефакт 2

— Я думаю вам будет полезно послушать сегодняшний дискурс на родном языке, — мягко сказал ассистент. — Это будет очень важная беседа. Мне показалось, вы немного отвлекались вчера во время медитации, — старый лис заметил мои неплотно сомкнутые ресницы.

Вот это да! С такой сверхчувствительностью и внимательностью к людям он вполне может оказаться достойным приемником, и продолжить мою миссию на Земле.

Вечером мудрый Панда продолжил неспешно урчать с телеэкрана, перемежая разговоры нестройным пением, за которое я его уже простил. Его скрипучие мелизмы смягчал тёплый поролон наушников. Я начал понимать — за причудливым фасадом его древних практик кроется искусство жить счастливо.

Третий день мало чем отличался от первого и второго. Мы оттачивали ум и осознанность до немыслимой тонкости на фоне полнейшего упеккха. К концу третьего дня Панда поведал нам о непреклонной решимости — адиттхане. С сегодняшнего дня адиттхана предписывала нам сидеть неподвижно три часа в день. При любой смене положения рук и ног участника постигала позорная смерть, “медитатор”, существенно проигрывал в силе и сакке. Нашими лучшими друзьями, заверял Панда, являются Садха, Вирия, Сати, Самадхи и Панья. Я не знал ни одного из них, и беспомощно огляделся в поисках бумажек с именами моих сокурсников. Но к вечеру третьего дня все затолкали свои бумажки кто куда, и я так и не узнал, кто эти пятеро.

Утром четвертого дня мы непреклонно и решительно не шевелились. Мы наконец оставили в покое усы. Теперь мы сканировали мысленным взором каждый дециметр своих тел, начиная с давно заросшего у всех участников родничка. Потом обед, на который старик-афроамериканец не явился вообще, зато бритоголовый жрал в три горла с завидной адиттханой.

Сумерки четвертого дня принесли с собой сильный дождь. Трескучей дробью он барабанил по крыше полутёмного зала, а мы, дети Галактики посреди пустыни, укутавшись в пледы, внимали дискурсу учителя. Беседа оказалась занимательнейшей. Я и не подозревал, что вредоносные санкхары следовало выкорчевывать словно гнилые зубы. Всё начиналось со злополучной винняны. Кстати, Плиний Старший к ней неплохо относился и утверждал, что именно в ней истина, подсказал мне краткий справочник истории древнего Рима сквозь метео помехи. «Стоп! Причём здесь Плиний к винняне?!» — справочник, как всегда, сбоил в непогоду. И пьяницы с глазами кроликов уже кричали об истине — “В” захлёбывалось в помехах. Это всё блок… Блок питания виртуальных справочников я отключил — чтобы не путаться. Итак, винняна. После неё, проходя через ванью и вейдану, человек рождает санкхару. Да не одну! Санкхары зарождаются и множатся в каждом из нас подобно плодам дерева банья. Его семя, величиной с росинку кунжута, даёт жизнь мощному стволу и ветвям, которые много сотен лет приносят тысячи тысяч плодов.

Я осторожно огляделся вокруг, и от души позавидовал своим человеческим собратьям. Их лица за эти дни действительно исполнились решимости. Я почти слышал треск гнусных санкхар, которые мои сокурсники подрубали тяпкой непреклонности в своих головах. Они честно стремились к освобождению от страданий. Еще немного, мои дорогие земляне. Мне осталось довести до ума несколько элементов, и вы будете жить в мире изобилия и согласия, без болезней, войн, зависти, ревности, жадности. Я и Панда работаем, не покладая рук.

Кстати, Панда мельком обмолвился, что ниббана — это полное освобождение от всех страданий. Дарю! Можете сами погуглить, факультативно. У меня ушло не менее минуты пока я, смущенный своей недогадливостью, не докопался до истины.

Удушение санкхар на корню вкупе с отделением себя от своих ощущений, в состоянии жесточайшей решимости, прочило нам абсолютное просветление. И процесс шёл полным ходом. Мы были обречены на успех, так говорил Панда.

В сущности, он оказался славным малым. Чем дольше я слушал его речи, глуша отключенными наушниками очередную песнь, тем симпатичнее он становился. У него была добрая улыбка, он любил шутить, при этом от него исходила аура сосредоточенного достоинства и значимости собственной миссии. Он искренне желал нам добра.

Правда и то, что его многословие способно было убаюкать стадо разъяренных индийских слонов. До конца дискурса оставалось еще минут пятнадцать. Под его наставительное курлыканье, я опять стал разглядывать людей вокруг себя.

Из разношёрстой компании мужчин мой взгляд неизменно возвращался к человеку с натруженной спиной и ожогом. Сидя в полулотосе, он положил свои огромные как лопаты руки ладонями вверх на колени. Его жилистая конструкция удивительным образом сочеталась с узким, по-европейски изысканным лицом. На скуле, близко к глазу, свежий ожог — круглый, отчётливо круглый… и глубокий. Трудно было сказать, что послужило причиной — шальная дробина или неудачно сведенная бородавка… Я перевёл взгляд ниже. Одна рука была покрыта густым загаром, другая — бледна. Мужчина этот был единственным, кто еще не убрал с пола полоску бумаги со своим именем — Тео. Бумажка была слегка затоптанной практикующими сострадание сотоварищами, но это ничуть не умаляло величия трёх букв. Такие слова как теософия, теодицея, теология, теократия начинаются именно с них! Да что там, в каждой мало-мальски стройной ТЕОрии присутствует бог! Человек Тео не мог оказаться простым обывателем. Кто он, загадочный Тео — неаполитанский звездочёт? Киноактёр? Наркодилер? Анахорет?

Притягательность его внешности как раз и заключалась в том, что он мог запросто оказаться любым из вышеперечисленных.

Очередной псалом вывел меня из глубокой задумчивости. Панда клокотал, как глохнущий мотоцикл, песенку про аниччу-у, насылая на всех нас принцип всеобщего непостоянства. Нищета и роскошь, голод или изобилие — суть одно и то же. Аничча размывает границы, стирает краски. Остаются лишь тонкие вибрации. Сострадание каруна — вот где собака зарыта.

Сегодня вечером гуру подпустил нас совсем близко. Мужчины и женщины сидели поджав ноги и слушали его, приоткрыв рты. Учитель же охотно сыпал легендами с телеэкрана. Я отключился от мыслей о Тео и стал слушать.

Особенное впечатление на меня произвела история Ангулимала. Я где-то видел это странное имя… Ах да! На футболке бритого. Ангулимала был очень злым и убил 999 человек. Как ему удавалось не сбиться со счёту, спросите вы. Просто! Он отрубал по одному пальцу с каждого убиенного, нанизывал очередной палец на нить, и носил это ожерелье на шее. Его целью было округлить счёт. Он подыскивал тысячную жертву. Он кровожадно рыскал по округе, едва не убил собственную мать, но наконец повстречал Будду Гаутаму. Ангулимала прозрел, постригся в монахи и стал ходить в народ, неся свет учения Будды. Его узнавали родственники убиенных им. Они бросали в него камни, и хотели убить его. Но сердце Ангулималы было наполнено лишь состраданием к ним.

Это был сильный ход со стороны Панды. Я проворочался полночи в своей келье, мучимый кошмарами. Под утро мне привиделось ожерелье из пальцев — килограмм сорок, не меньше, с учётом усушки и утруски. Оно свисало с тощей, перетёртой шнурком шеи Ангулималы. А потом всё растворилось в очищающем гудении утреннего гонга.

Пятый день расстроил меня окончательно. Войдя утром в зал, я сразу отметил, что благородное молчание наполнилось беспокойной возней. Мои ставшие почти святыми за эти дни сокурсники, освоившись в лагерной обстановке, готовились к утренней медитации. Они обкладывали себя многочисленными подушечками, валиками и пледами, которых не было в первые дни сурового сосредоточения. Всегда сидевший очень ровно и послушно азиат, неизвестно откуда добыл стульчик без ножек, но со спинкой. Тео (я даже испытал нечто вроде лёгкого разочарования) подложил под свои колени, раскинувшиеся в полулотосе, мягкие поролоновые кубы — я видел их в предбаннике и никак не мог понять их назначения. Угрюмый бритоголовый подпер стену усталой спиной, и сидел как торчок, ожидающий прихода. Становилось очевидным — людям не удалось отрешиться от своих ощущений даже во имя просветления. Разница между роскошью и нищетой, комфортом и неудобством ощущалась моими земными сотоварищами мгновенно. Всё живое тянулось к приятному, тёплому, мягкому. А как же твёрдая решимость? А просветление? Получается, люди приходят на встречу с вечностью с мягким стульчиком подмышкой?! Постигают истину, хрустя попкорном?!  Всё тщета… Выходит, и моя миссия потерпит сокрушительное фиаско. Чем дольше людям толкуют о сосредоточении на духовном, тем жирнее валик они подкладывают себе под поясницу. Покидая ретрит, продолжают крысиные бега по головам друг друга в борьбе за сытую жизнь.

Оставалась маленькая надежда. Теперь, немного приглядевшись к повадкам землян, я могу добавить в формулу счастья диоксид лёгкости и фосфат простоты. Мне нужен соратник из местных — кто-то с богатым жизненным опытом, хорошо знающий людей. С ним мы выверим пропорции архиточно.

Надежда подкорректировать формулу тоже едва не разбилась о реалии. Послеобеденная медитация началась с грустной вступительной песни Панды о том, что всё течёт, всё меняется. Цапля шарила взглядом по всему залу из-за пыльных портьер своих волос, и беззвучно шевелила губами. Не иначе, подсчитывала присутствующих. Репродуктор смолк. Через минуту оба ассистента Учителя слезли со своих табуретов и молча покинули зал. За ними последовала Цапля. Сразу за ней вышли (это не верное слово!), торопливо выбежали трусцой из зала несколько студентов. Еще через несколько минут, когда оставшиеся искатели внутреннего равновесия обнаружили, что они остались без надзора, начался настоящий исход. Я молча наблюдал. Эти бессловесные проявления людей давали мне чрезвычайно богатый материал для размышления, ключ ко внутреннему миру землян. Распашная дверь без перерыва ходила ходуном туда-сюда, размешивая благородное молчание зала с воздухом пустыни. Или с пустотой их душ?.. Я предположил, что добрая половина свалила подремать перед вечерним чаем. К пяти часам в зале осталась небольшая горстка студентов.

На шестой день я перешёл от догадок к действиям. Собираясь на утреннюю медитацию, я сунул в карман МТС 3310. Мой верный слуга был тем и хорош, что мог считывать не только мысли, но и настроения, эмоции, эйдосы из прошлого и будущего, универсальные для всех рас заветные желания, и даже многие архетипы. Знание базовых инстинктов и устремлений землян должно внести серьёзные коррективы в формулу, над который ни один световой год бились лучшие умы НАХУА. Мне необходимо проникнуться мироощущением наших братьев. И уж тогда-то я доведу формулу счастья до идеальной консистенции.

Сначала я осторожно, не вынимая рук из карманов, навёл МТС на старого афроамериканца. Тихая скорбь стелилась над его мыслями как вечерний туман над водою. Сквозь туман ползли призраки прошлого

Белокурая Трудди…

                                                           Лебеди не живут друг без друга…

                        А люди — не лебеди Зубы такие белые        ;                                                                                  Он                  с билетами… в кино…

                                               отец её не пустил…

                                                           Фиолетовые ленты в волосах…     а смех колокольчики

терпкое ! И обожгло рот…

            “Внимание!

                        Розыск!

                                    Женщина 67 лет, рост средний —

                                                                       две тысячи двадцать          пятый минус шестьдесят семь                 пятьдесят                                       

                                    восьмой г.р.

            Она всегда     малышкой А НЕ

женщина       шести            десяти           семи                лет                

            Ленты

                        …Трудди поехала в соседний город                       маджонг        игратакая…

и.

                        Ни её, ни машины.                                                  

                                    Полиция до сих пор ведёт поиски…

                                                                                   Золотая свадьба — это сколько?

            Я люблю         и я люблю       ты мой подарок                   …Вудман стрит                  Остановка            Выходите      Она рожает !!! РОЖАЕТ!!!                                  зачем это было:

                                    проклятие собственных родителей,

                                                                       против смешанных связей…

                                                                                               и ту злополучную её

                                                                                                                      беременность.                                              Кроху пришлось передать органам опеки…

Отказаться от ребёнка?!! В приёмных семьях…

            Он глядел так доверчиво… его широко распахнутые бездонно-голубые глаза.

                                                                                               Глаза Похожи на Глаза Трудди.

                        Но тогда они не могли поступить иначе.

                                                           Они желали только добра.                                                                                                            Больше детей бог им не послал.                           

Трудди вспоминала беби всю жизнь —

                                               чем старше, тем чаще.

            Ему должно быть уже лет сорок пять… охо-хо-хо, все пятьдесят!

Свадьба-то золотая…

                                                           Он вырос хорошим человеком, чище родителей.

                        Он простил папу с мамой… в жизни разные обстоятельства. Старик верил, что прощён…

            больше всего хочу к своей Трудди,                         Полиция.                                                           неважно… даже и во сырой земле…

Если бы не медитация решимости, предписывающая полную неподвижность, я бы встал и обнял этого бесконечно одинокого, растворившегося в своей ностальгии пожилого мужчину. Тяжело вздохнув, я перевёл безотказный 3310 на бритого. Прибор в брюках завибрировал. Интерференция полей. Содержимое бритой головы было плотным как брикет сухого киселя.

Знаю, знаю — тяжело читать. Тяжело осознавать, сколько обиды живёт в человеческом сердце. Представьте, каково было мне, когда я понял, что афроамериканец и бритый — отец и сын!

Последнее, что пробежало за зловещими бездонно-голубыми глазами бритого: “Китайчонок будет много возникать, порешу и его…”

Предчувствуя неладное, я перевёл глаза на азиата — Best Husband in the World. Пошевелил в кармане МТС 3310, и снова нажал на его выпуклые, словно слегка припухшие кнопки. “Лучший муж” был потомком японцев, иммигрировавших в США еще в начале XX века, а вовсе не “китайчонком”. У меня отлегло от сердца. Похоже, на нём жутковатые совпадения заканчивались — бритоголовый и “муж” никак не связаны. Но в следующую же секунду в груди моей похолодело — лучший муж, как и полагается хорошим мужьям, с нежностью думал о своей жене. Он привёз её с далекого острова в Штаты три года назад. Брак заключили мгновенно, в Вегасе. Она была свежа и хрупка как азистазия, и пахла ванилью и еще чуть сандалом. За три года в Калифорнии она уже закончила с отличием курсы английского языка в колледже. Она зачем-то продолжала прилежно ходить туда по вечерам три, а иногда четыре раза в неделю. Она говорила, что там здорово преподают то ли йогу, то ли пилатес. И возвращалась непременно с лёгким румянцем в их уютное гнёздышко на 1432 ½ Санта Моника бульвар… Совсем скоро она получит американский паспорт, и тогда…

Бедолага-японец и в ночном кошмаре не мог бы предположить, что его “царица Суматры”… Мой прибор, тем временем, жил своей жизнью — он издал в кармане едва уловимый, но сочный звук. Похоже, от перегрева он выключил сам себя и теперь перегружался. Каждый раз, когда он возрождался к жизни, на его экранчике высвечивалось “Соединяя людей” — слоган-находка шефа на последней летучке, перед моей отправкой на Землю. Пока всё оказывалось совсем наоборот…

Кое-как придя в себя, 3310 принялся транслировать мне бесовские картинки нечеловеческих существ в жутких корчах… Я обвёл глазами впереди сидящих. Судя по всему, сигнал исходил от мужчины с окладистой русой бородой. Он мелко потряхивал головой, что впрочем со стороны вполне походило на глубокую медитативную отрешенность. Мне удалось залить в буфер следующее: бородач — истерзан биполяркой, почтальон, люто ненавидит людей с мелким почерком… Далее началась бешеная скачка образов, его недавних воспоминаний. Бородач видит себя за рулём почтового фургончика USPS. За этой баранкой он провёл много лет, даже если вычесть время всех обеденных перерывов и федеральных выходных. В то утро он был в состоянии чрезвычайного подъёма. Мысль его летела телеграммой-молнией, он ощущал, что может удержать планету голыми руками. Стало быть, накатывал маниакальный эпизод. Неожиданно для себя он направил фургон в Палос Вердес. Хотя два мешка свежей почты на задках фургона предназначались адресатам Санта Моники. Проехав на полном газу между деревьями по кромке каменистых утёсов Палос Вердес, он наконец остановил машину.

Голова моя шла кругом. Меня подташнивало от едкой вони горелого дерматина.

Юный бродяжка в вязаной бини громко чихнул, и возвратил меня к реальности. Я скользнул сквозь прищуренный глаз по его загорелой щеке, и перевёл взгляд на Тео. Секунду я колебался — кто следующий? на кого из них направить сканер? Сканер сделал выбор за меня. Бродяжка никуда не торопился. Любил всё сущее в каждом его проявлении. Он знал аниччу не понаслышке: утром сладко спишь на тёплом песке, а днём — крутит кишки на цементном полу полицейского участка. От принципа “Восемь — на труд, восемь — на сон, восемь — делай, что хочешь” от отрёкся по идейным соображениям в восьмом классе, когда учитель обществоведения рассказывал им о Роберте Оуэне. Он кожей ощущал кризис перепроизводства и абсурдность труда по старинке. Планета звала на помощь врачей! Санитаров! И он стал санитаром Земли. Подённые работы от сердца к сердцу и от случая к случаю приносили ему истинную радость. Он с удовольствием вскапывал огороды одиноким старикам, красил заборы счастливым молодожёнам, убирал строительный мусор занятым клеркам, и один раз даже выпасал ослика с паслёновыми глазами в Южной Каролине. Случайные заработки позволяли ему худо-бедно кормить бензином старый драндулет и мигрировать по штатам. Сейчас он собирал веточки в лесу: раз, веточка тоненькая сухонькая, два, веточка пробиваются почки, веточка три — деревце замри. Прутики-прутики, целая охапка, то-то будет костёр сегодня… Вдруг в канаве он увидел что-то неподвижное, застывшее, не принадлежащее весеннему лесу. Труп. Перевернул на спину, посмотрел в лицо. Прекрасные глаза цвета неба были открыты. Молча присел рядом, попросил прощения у усопшей за зло. За боль. За немощь духа. Пригладил ей волосы, поправил блузку. Из нагрудного кармашка показались водительские права на имя Truddie Hamlen. Птицы выводили райские трели. На цыпочках, чтобы не потревожить сон вечности, отошёл к дороге. Взял из машины сапёрную лопату. Выкопал под сосной яму. Бережно перенёс женщину туда. Спел над ней колыбельную. Закопал. Присел на свежий холмик. Воткнул веточки, которые собирал для костра, вместо венка. Выкурил косяк. Грустно разглядывал свежие мозоли на ладонях…

И тут сквозь землю, как будто прямо из сырой ямы, рвануло:

— Перервыв! — выкрикнула ассистентка учителя не своим голосом.

Я вздрогнул. В зале кто-то выронил подушку.

Ассистентка ловко сползла с табурета. Вокруг зашевелились студенты, разминая усталые члены. Шестьдесят минут адиттханы почувствовались как пять жизней. Голова моя вскипала тысячей пузырьков и собиралась издать пронзительный гудок, точь-в-точь как заводской после 8-часового рабочего дня. Но я вовремя вышел из зала.

На свежем воздухе я несколько охладился. Но десять минут перерыва — ничтожно малое время, чтобы восстановиться после путешествия по человеческим душам. Из приоткрытой двери уже показался клюв вездесущей Цапли. Она взглядом приглашала меня обратно в зал.

В зале некоторое время я не мог сосредоточиться — ни на усах, ни на макушке. Если бы Панда был рядом, он влепил бы мне двойку за иквонимити. “Предположим, эти пятеро и есть те самые Садха, Вирия, Сати, Самадхи и Панья, о которых толковал учитель. Вера, Настойчивость, Памятование, Сосредоточение, Мудрость — но кто из них кто?” — напряженно размышлял я. И тут моя рука сама собой плотно сжала прибор в кармане и направила его прямо в затылок Тео.

То, что открылось нашему с прибором взору было качественно отличным от содержания голов “адской пятёрки”. Полагаю, вам будет достаточно уже того, что Тео мыслил эйдосами в дельта-ритме на частоте 0,5 Гц с амплитудой 25 мкВ.

На незамутнённом полотне его сознания вырисовывался пруд, поросший пышными камышами. Опускался тихий вечер. Одинокая звезда зажглась над идиллической изумрудной гладью. Лягушки, словно получив одобрение далёкого небесного тела, прорeзали бархат августа своим умиротворяющим крокотанием. Заросли тончайшего ила струились в мелкой прибрежной воде как волосы прекрасной Рапунцель. Сквозь зеркальную поверхность пруда, которая походила на масло под определённым углом зрения, беззвучно скользила мама-утка. За ней доверчиво следовали трое пушистых жёлторотиков. На берегу неподвижно сидел мальчонка с удочкой в руке. Неожиданно на фоне темнеющего неба отчётливо повисла мыслеформа, произведённая Тео в вербальном порядке:

НАХУА?

Не может быть!!! Тео связан с нашей Нейро-Астрономической Хозяйственно-Учредительной Администрацией?! Но как такое могло произойти — сразу два агента в одной точке Земли? Какая непростительная энергозатрата! И почему, наконец почему Тео размещает вопросительный знак около названия нашей организации? Неужто он ставит под сомнение само существование нашей Администрации?

Тут Тео осторожно обернулся и внимательно посмотрел мне прямо в глаза. Не оставалось сомнений, он что-то хотел!

После вечерней медитации, под гнётом тяжелейших дум, я проделывал уже ставший привычным путь из актового зала в свою комнатёнку. Я был в крайней степени озадачен. Мне требовалось тщательно проанализировать увиденное в голове Тео, произвести заключение и передать его НАХУА. На рассмотрение. Сделать это всё нужно было незамедлительно, не теряя ни секунды.

Показавшиеся совсем близко очертания моего домика, которые все предыдущие пять ночей сулили сладкий сон и долгожданное отдохновение затёкшей от медитаций спине, сегодня не предвещали ничего, кроме бдения и кропотливейшего труда.

Вдруг абрис моего жилища дрогнул и поплыл в темноте. На мгновение мне показалось, что у меня мутится в глазах. От стены отделилась тень и молниеносно метнулась в сторону моей входной двери. На ходу призрак наотмашь звонко щёлкнул себя пальцами в области шеи. Не замедляя шага, я мысленно просканировал энциклопедию Жестов Народов Мира. То, что проделал призрак, лишь отдаленно напоминало универсальный жест “пальцы поперёк шеи”, часто используемый землянами. Энциклопедия выдавала три значения, и всё не то:

1. Сыт по горло
2. Позарез нужно
3. Тебе — крышка!

Возможно дополнительные версии и интерпретации имеются в разделе “Жесты России”, но раздел этот находится сейчас под вселенскими санкциями. Оставалось лишь уповать на то, что фигура в темноте не имела ввиду ничего плохого. Загадочный незнакомец с проворностью ящерицы нырнул в мою комнату. У меня не было выбора кроме как последовать за ним.

В тесной комнате мы оказались лицом к лицу. Я тут же признал в ночном посетителе Тео.

— Что вы мне хотите сказать? — вымолвил я свою первую за шесть дней фразу, и немедленно закашлялся.

— Да ты простужен, мужик, — участливо сказал Тео из полумрака, — винняна тебе в помощь, — и он извлёк из-за пазухи стеклянный сосуд.

— Одурманивающее вещество? — спросил я, памятуя правило №4.

Молча, Тео достал из кармана брюк два подмятых бумажных стаканчика, которые в столовой мы обычно использовали для кофе. Словно в гипнозе я наблюдал, как Тео ловко наливает тёмно-рубиновую жидкость в стаканчики, бережно держа их в одной руке. В его мощных пальцах они казались напёрстками. Первую выпили стоя, в благородном молчании. Нежная текстура напитка разлилась по горлу вкусом жареных кофейных зёрен с оттенком подвяленной вишни. Значение нераспознанного энциклопедией жеста начало проникать в моё сознание. На душе становилось тепло и ясно.

— Присядем, на, — произнёс Тео. И хотя он не указал, на что именно садиться, мы одновременно присели на кровать. Тео налил по второй. Выпили.

— Рара нягрэ, — произнёс Тео, по всей видимости, древнее заклинание. И добавил: — В “Каштане” купил.

Я неопределённо прикрякнул, не зная как точно реагировать на незнакомые термины.

— Как тебе випассана? — продолжил Тео.

— Вполне достаточно, чтобы спровоцировать шизофренический дебют, — вырвалась у меня цитата из краткого справочника по психиатрии. Вероятно, под воздействием выпитого следы справочника интерферировали с разговорником, а именно с его последней главой “Беседы о духовном”. Тео мотнул головой, и что-то подсказало мне, что мы заходим на третий круг. И действительно, мы снова выпили.

— Как звать тебя, гугуца? — несмотря на причудливый диалект, я абсолютно точно понимал Тео.

— Джорж.

— Жора по-нашему.

— Угу, — отозвался я, наученный за эти дни отказу от своей субъектности.

— А я Фёдор. Можно Федя.

Выпили по четвёртой.

— Откуда ты, Жора?

Я решил не юлить, и вызвать его на откровенность откровенностью:

— Из Туманности Андромеды.

Федя лишь улыбнулся, и сообщил мне в ответ:

— А я из Верхней Алботы.

— Это где?

— Выше Нижней Алботы, — и помолчав добавил, — дальше, чем твои туманы, Жора. Гораздо дальше. Тараклийский район, республика Молдова.

— Что же привело тебя сюда, самурай? — наступал я, и даже щёлкнул себя пальцами по шее, чуть ниже челюсти, подражая Фединому жесту, когда он был тенью.

На жест Федя отреагировал незамедлительно и наполнил наши порядком размокшие бумажные стаканчики.

— Карма, Жора… Беспрерывная цепь санкхар, — почти шёпотом начал Федя. — Родился я в Верхней Алботе. Шоб ты знал, нет красивее места на свете, — и Федя стукнул себя кулачищем в грудь, словно ставя гербовую печать под своими словами. Весной зелено кругом… колья в заборах цветут, вот те крест! Во дворе пробивается сочная молодая травка. — и напевно, лиричным баритоном: — Зелёная-зелёная травааа! Мать для кроликов собирала… Рядом с домом, где я вырос, река течёт. Журчит так тихонько. Если пойдёшь вдоль по ней, она тебя приведёт к озеру. Какая там ти-ши-наа… — Федя смолк, и в тишине калифорнийской пустыни я явственно услышал биение его истосковавшегося сердца. Сердце — отличительный признак землян. Он — не агент.

— Вода изумрудная, камыши под три метра, — продолжил он тихо и потряс огромными руками в воздухе. — На закате лягушки поют. Красотища! Ил у берега колышется, и сквозь него виден песок с золотом. Клянусь! С золотом! У воды под вечер воздух такой влажный прохладный, и с полей пахнет прогретой коровьей шерстью. В озере утки плавают, — я узнавал картинку в точности, как мне её передал 3310 час назад. Оставалось выяснить, в какой связи находятся водоём на родине Фёдора и наша Нейро-Астрономи…, ну вообщем вы знаете — НАХУА.

— Я в детстве рыбу там удил. Вот такущие карпы! — Федя задел мой нос ладонью-лопатой. Я лишь сглотнул, припоминая наши веганские обеды, и продолжал слушать очень внимательно. — Много чего около этого озера случалось. Я Аурику у озера первый раз повстречал… Из озера речка дальше течёт. Мы по ней бумажные кораблики пускали весной, когда воды побольше. Я писал на кораблике “Федя+Аурика”, опускал его в воду и представлял: вот так мы из Верхней Алботы поплывём по серебристой дорожке Салчии в открытое море. И будет жизнь большая, долгая, — Федя помолчал. — На фига мне моря́, Жора?!? На фига?!

Ага! Тот вопросительный знак над прудом вовсе не ставил под сомнение существование нашей организации. Федя вообще о ней не знал. Скорее он был мучим куда более сложными земными вопросами — родина, служение, смысл…

— Чем дольше живу, тем яснее чувствую — тело мотает туда-сюда по свету, а душа моя Алботу никогда не покидала. Там осталась. Навсегда.

При этих словах у меня эмпатически заныло где-то слева. Что это могло быть?

— В школу я там ходил. Каждое утро мимо речки, родимой Салчиюшки, и в дождь и в зной. Иду бывало, под ноги гляжу, каждую травинку узнаю. А после школы — секция борьбы у нас была, три раза в неделю. Фёдор Ильич организовал. Председатель наш. Вот был — хозяин! Он и секцию конного спорта основал в селе. Два футбольных поля, дом культуры, магазин, больница. Шестьсот домов и все белёные, заборы все крашеные. Вот деловой человек! Какие урожаи собирали, Жоораа! — Федя взял паузу, чтобы перевести дух, но неожиданно для себя всхлипнул.

— Я тридцать лет не был дома. Верно наш учитель говорит, желания порождают страдания… Уплыл мой кораблик далеко. Короче, закончил школу в девяностых. Совхоз наш к тому времени совсем развалился. Земли стояли бесхозные. Бывало у тебя такое, Жора — всё, что ты ищешь, всё, что тебе очень нужно — под носом, в кармане старого пальто?

“Глубоко”, — подумал я. История Феди обещала быть непростой и богатой на события. Возможно он — тот самый землянин, опыт которого мог бы привнести немало полезного в формулу счастья.

— А я рвался в столицу, в Кишинёв. Поступил в политех — на инженера. Село пустело. Все, кто мог, уезжали. Расползались по миру, кто куда, от нищеты.

Я вопросительно хмыкнул:

— От земель?

— Чувство хозяина у меня тогда начисто отшибло, — продолжил Федя. — После занятий в политехе таксистом-частником подрабатывал, по вечерам. Свобода уже тогда была, Жорик! Но беднотаааа… Помнишь? — я подкашлянул из темноты де-помню само собой. Но признаюсь честно, в оперативном порядке пришлось просканировать краткий курс новейшей истории Восточной Европы.

— Отопление отрубили, мы сидели на лекциях в тулупах, пар изо рта шёл. Да что там! Жрать было нечего, Жора! — он замолчал, словно напряженно вспоминая что-то.

— Мда-а, не готовы мы были к свободе… Ну, я с партнёром перевели Жигулёнок наш на газ. Пахали-пахали, так и не выкупили его. Он раньше сдох.

Я поёжился. Мне оставалось только надеяться, что речь всё ещё шла об автомобиле.

— Кое-как два курса закончил. Летом три ходки челноком сделал в Польшу, за лишней копейкой. И тут бац! Аурика моя беременна-на! Потрепыхался я ещё туды-сюды малёхо. Ларёк свой открыл, через дорогу от политеха. Сигареты, пиво, жвачки. Реализатор, падла, меня кинул! А девушка моя уж на сносях совсем. Ну, мы это, расписались. Политех пришлось бросить. И я рванул в Италию — на заработки. Не, ну а чо, Жорик?! Двоюродный брат мой из Нижней Алботы уже там был года два как. И я — по проторенной дорожке. Сначала дома ремонтировал. Потом, когда легализовался, фуры стал водить. Моя родила, и я её с дитём к себе в Верону забрал.

— Так быстро легализовался?

— Мэй, Жора, — и Федя мягко хлопнул меня по лбу, — Ты точно из тумана! Дочке уже пять к тому времени было! — Словари и справочники плыли у меня перед глазами — скрипачка Ванесса Мэй, “Мэй” — фильм ужасов, Ролло Мэй — психолог, месяц май May (англ.), v’q когда не переключился на кириллицу — всё было неверно.

Тёплое, сердечное “Мэй” несло столько любви, доброго наставничества, дружелюбия и не имело аналогов ни в одном языке мира. Я всё больше проникался симпатией к Феде. Тут он прерывисто вздохнул, и я снова превратился в слух:

— Нафига я их в Верону перевёз?! Надо было самому вернуться в Верхнюю Алботу! Деньги уже были не проблема. Глаза завидущие, руки загребущие, Мама Дракулуй! — Федя яростно смял окончательно размякший стаканчик в мощном кулаке. Из сморщенного комочка папье-маше, в который превратилась бумажная посудинка, на пол упала тёмно-красная капля. Он резко, но уже как-то устало отбросил то, что осталось от стаканчика, в темноту:

— Ла дррраку! — страшным голосом проводил он стаканчик. Мне было понятно, что Федя не собирается драться, а слово “драку” в винительном падеже единственного числа скорее имеет нечто общее с господарём Валахии Владом Цепешем, печально известным как граф Дракула. Падежи падежами, но становилось ясным, что относительная материальная стабильность не сделала Федю счастливым.

— Привёз я их в Верону. Аурика устроилась за столетним паралитиком ухаживать. Малая в садик пошла. А я всё фуры вожу. Аурика глаза растопырила, кругом шмотки, тачки, рестораны. То, на что в Молдове можно полгода жить, в Италии — фьють! И началась у неё круговерть — винняна, санья, ведана, санкхара — винняна, санья, ведана, санкхара.

— Много винняны? — осторожно поинтересовался я.

— Много дуккхи, — ответил Федя как арахант араханту. — Она мне грит, мол, мы тут всю жизнь нищими будем, задницы пенсионерам подтирать, третьего сорта мы. В Италии, грит, уже наших выше крыши, пол-Молдовы понаехало. В Англию надо, мол, ехать. Виорел в Англии уже дом купил, его Аурел в частную школу ходит. Ныла-ныла. Взяли мы ноги в руки, Жорик, и поехали в Англию. Аурика сразу устроилась клубнику собирать. А я — чернику, — Федя протяжно вздохнул. — Хрен редьки не слаще, брат. Ну, Виорел подсказал ходы. Я с черники на ремонт домов переключился. Ну, аша ши аша, скребли по сусекам, худо-бедно, купили мы развалюху на окраине графства… Долгов, правда, наделали. Отремонтировали, всё как у людей. И тут бац на! Она вторым беременна!

— На, — вторил я Феде.

— Вот именно. А налог на землю плати на. А ипотеку, на, плати. Каждый месяц коммуналка вынь да положь.

Федя перешёл на тонкий жалостливый голос:

— Не могу я больше клубнику собирать… так и рожу на грядке…

И опять своим голосом:

— Шо мне оставалось делать?! Собрал манели, и снова в путь. Так я до Америки и добрался. Здесь на фурах можно десятку в месяц поднимать легко, Жора. Имей ввиду, если шо. От Ист коста до Вест коста клёво ездить. Я когда свой первый кросс-кантри сделал, Аурике денег напосылал. А всё, что осталось — в родное село. Ребята на эти деньги спортивный зал в моей школе отремонтировали, — у Феди занялся огонёк в глазах. — Ээээх, să le dea Dumnezeu sănătate, — Федя весело отхлебнул прямо из бутылки. — Бушь? — он протянул мне винняну.

Я повертел промокший насквозь стаканчик и неожиданно для себя икнул. По-человечески, отрывисто, звонко.

— Не ссы, брателла. Живы будем не помрём! Уедешь и ты в свои туманы, к Натахе-Андромахе… И я на родину вернусь, матери подсоблю, свой дом родимый около речки приведу в порядок! Хозяйством займусь… Заживём наконец! — Федя приобнял меня за плечи, и ободряюще потряс.

— А на випассану ты как попал?

— На випассану-то? Ща погоди, отолью, — Федя скрылся в туалете.

Я потёр руками лицо. Только сейчас я почувствовал, как я разомлел. Нет, не опьянел — у нас в Туманности даже не существует такого понятия. Мы там всегда пребываем в состоянии тихой уравновешенной отрешённости, чего и вам желаем. А я именно разомлел — от фонтанирующего жизнелюбия Феди, от его открытости и мощного дружелюбия, от его душевности.

Федя вернулся. Для виду я тут же тоже юркнул в туалетную комнату. Я устроен так, что мне нет нужды справлять физиологические потребности. Но для поддержания натуралистичности, я сделал это. Повозился около унитаза с минуту, нащупал прохладную серебристую застёжку на гульфике брюк, которая на самом деле служила телепортатором, стоило лишь расстегнуть её порезче, смыл воду и вернулся в комнату.

Федя продолжил рассказ:

— Сюда я попал так. Перегнал очередной трак из Нью-Джерси в эЛэЙ, получил лавэ. Пошёл культурно отдохнуть. И грабанули меня. На все попал. Ещё и документы отобрали. Такая вот ниббана.

— Да как же так вышло, Федя?! — в изумлении воскликнул я.

— Да паскуда один из Нижней Алботы, — Федя нахмурился, — У него паяльная мастерская в Вест Голливуде. Бог ему судья.

— В полицию заявил?

— В полицию? — помедлив, произнёс Федя, и мрачно потёр ожог около глаза. — Короче, остался я безо всего. Днём в Старбаксе сидел, или в библиотеке.

— Что ты читал?

— Мэй, Жорик, — опять это родное, почти семейное “Мэй”. Мне захотелось обнять Федю как брата. — Там компьютер был, Жорик!

— И ты отправил Аурике е-мейл с просьбой перевести денег? — я изумился собственной изобретательности. Я начинал мыслить совсем как землянин.

— Эй да! — с причудливой интонацией, выражающей одновременно и недоверие, и добросердечный намёк на несообразительность собеседника. — Ксива нужна и в Вестерн Юнион, и в Мани Грэм. А у меня документы — того! Стибрили. Ты с Луны свалился, Жора? — Федя был так близок, и так далёк от истины — ровно на 780 килопарсек.

— Шарился я в инете, и на глаза мне попался этот медитационный центр. В отзывах люди писали, что тут неплохо кормят, десять дней на всём готовом. Телефоны отбирают, правда, на время курса. Но я и так всего лишился. Ну, я зарегился — пересидеть лихо, обмозговать что да как. С пользой для души. Вон учитель сколькому научил за эти дни. Мне многое в жизни стало ясно… домой надо возвращаться. — Федя задумчиво отхлебнул, замолчал и голова его стала клониться на грудь.

Я тихо вынул из его рук бутылку и поставил её под кровать. Оглядел его мощную, как остатки империи, фигуру, возвышающуюся на моей кровати. Да, пора заканчивать с бесплотными медитациями, и в деятельной борьбе вместе с Фёдором доводить формулу счастья до ума. Я предложу ему телепортацию на его прекрасную родину. Не нужны никакие документы, мы пересечём границы в виде чистой энергии. Я полечу вместе с ним, и триумфально завершу свою миссию на Земле. То-то Администрация будет довольна. Завтра с утра и начнём…

Я попытался вытянуть из-под Феди свой горностаевый плед. Безуспешно. Проверяя крепко ли заснул мой новый соратник, я осторожно спросил:

— Ну и чё?

— А ни чё! Аничё! — неожиданно взбудоражился Федя. — Давай выпьем за вечное обновление — за Аничу! — он обвёл квёлыми глазами тёмную комнату, и не найдя бутылки, неожиданно затянул дойну — нежную, но печальную как его тоска по родине. И надо сказать, вокалистом он был превосходным. Пение становилось всё проникновеннее и громче.

— Тссс! Нас попрут из лагеря! — уважение к правилам взяло верх над всякой эстетикой.

— А знаешь, Жора, а пусть попрут! — он в возбуждении вскочил с кровати, — Переть некого! Загляни внутрь — там было страдание. А сейчас мы чисты, Жора! Там ничего нет! Только тонкие вибрации! — Федя вскинул руки к потолку и закружился в танце дервиша. — Вечное обновление… Да здравствует Аничааа!!! — он просветлённо кричал.

Я зажмурился в предвкушении беды.

Под окном уже шуршал песок. Слышались торопливые сухие тычки цаплиных ножек. Щелчок фонарика. Глаза резануло.

— Are you OK, gentlemen? — ослеплённый, я узнал голос Цапли.

Федя продолжал неистово кружиться в танце освобождения.

Спасаясь от вездесущей Цапли, и неизбежно грядущего скандала, я принял решение телепортироваться прямо сейчас. В свете слепящего фонарика я резко расстегнул ширинку нажал кнопку телепортации.

На второй космической скорости едва успел подхватить Федю свободной левой. Мы взмыли над спящим лагерем и понеслись в Верхнюю Алботу. Сквозь свист звёздной пыли до меня донесся голос Цапли: “Прослушайте аудио в конце рассказааааа…”

Мне не дано узнать, что там. Сделай это за меня, друг! Благодарю.