На обломках

Вчера я увидел фото: люди стоят на улице около груды «строительного мусора», что когда-то был их домом. Мурашки по спине пробежали диким стадом — я вспомнил, что уже видел подобное. В детстве.

Мы жили на той самой «улице в три дома, где всё просто и знакомо». Все знали друг друга, минимум по фамилии, многие были коллегами, двор был общим для всех.

В какой-то вечер взрослые начали стайками курсировать между домами и сараями, которые стояли перпендикулярно к общему двору. Выносили тёплую одежду, раскладушки, туалетную бумагу, кипятильники и обогреватели на случай… разрушения дома.

Нам, мальчишкам, любая движуха была в радость. Вместе со всеми участвовать в какой-то новой «Зарнице» или «Казаках-разбойниках» — это ли не развлечение! Но ночевать в сарае с кроликами и курами всё равно не хотелось.

Это было в декабре 1988 года, когда случилось страшное землетрясение в Армении. Два города — Спитак и Ленинакан были полностью разрушены. Тогда ещё не было Интернета, но даже то, что показали по советскому телевизору, повергло в шок всю страну. Все собирали гуманитарную помощь для пострадавших. Помню, как мы приносили деньги в школу и сдавали учительнице. Принесли все. Кто-то копейки, а кто-то кидал в общий котёл олимпийские рубли. Было общее ощущение, что мы должны помочь людям, попавшим в беду. Мы это понимали уже в младших классах школы – наша горная республика находилась на том же сейсмически активном поясе что и Армения, горы Тянь-Шаня были на виду.

Оказалось, что переезд вещей в сарай – совсем не веселая игра. После беды в Армении землетрясение начали ждать у нас. По городу поползли слухами о том, что скоро будут повторные толчки, такое часто бывает. Всё что мы могли узнать полезного из сводок новостей – это то, что чем выше дом, тем он опаснее. Когда взрослые рассуждали в каком типе дома и на каком этаже, по статистике, есть больше шансов выжить, мы понимали, что шансов выжить у нас не много, и эта мысль долго никого не отпускала.

Страх становится сильнее, когда начинает подкрепляться ритуалами приготовлениям к тому, что может произойти. Но еще хуже стало, когда приготовив индивидуальные «комплекты выживания», люди допоздна оставались на улице, не заходили в квартиры, стояли кружками перед домами и разговаривали. И взрослые, и дети.

Декабрь в тот год был тёплым, бесснежным, но жуть пробирала сильнее мороза. Тогда я впервые увидел, как страх захватывает толпу, начинает липнуть к каждому, невзирая на пол и возраст. До темноты стояли люди на улице, боясь заходить в собственные дома.

Когда заканчивались безобидные новости, старые анекдоты и сплетни, неизбежно опять и опять вставала беспокоящая всех тема: что делать, если наш дом будет разрушен до основания как показывали по телевизору?

Сколько обреченности слышалось в голосах людей! Они еще ничего не потеряли, они стояли рядом со своими домами, но уже попрощались с ними, уже мысленно жили у руин не просто домов, а всей своей жизни.

После школы родители просили нас быстро делать уроки и идти на улицу. Потом они приходили с работы, наспех готовили ужин, и снова выходили во двор — ждать катастрофу. Вечер за вечером люди стояли и обсуждали прожитый день и новости из Ленинакана и Спитака. С каждым прожитым в ожидании днём, люди становились угрюмее, мрачнее, уставая от неопределенности.

Ожидание беды оставляет психологический след — посттравматическое стрессовое расстройство от глубокого переживания угрозы. Люди, что стояли у своих домов, никогда не забудут тех холодных вечеров. Не забудут и их дети. Разговоры взрослых, слёзы женщин, дрожащие руки и голоса сильных мужчин.

Через пару недель все начали уставать от ожидания и постепенно вернулись к обычной жизни, хотя вещи в сараях оставались до весны.

… Я смотрю на фотографию людей, стоящих возле руин своего дома, смотрящих в объектив глазами полными горя и страха. Они выжили, но их мир погиб. Там, под обломками, возможно остались их близкие родственники, соседи, дети. Возможно, они задают себе вопрос: я выжил, но зачем?

Сейчас я снова за тысячи километров от эпицентра трагедии, но, как и тогда, я чувствую, что это наша общая трагедия, эхо которой мы будем слышать ещё очень долго. Катастрофа снова докатывается до нас слабыми толчками, но мы все уже всё равно пострадавшие или даже её жертвы. Только ещё не до конца понимаем степень своего поражения.

Семьи моих предков потеряли свои дома во время коллективизации сто лет назад. Моя семья пережила и виртуальную утрату жилья перед лицом природной стихии, и вынужденное переселение из националистически настроенной республики на историческую родину. Эти стигмы ещё не скоро заживут в сознании моего рода. Но я не знаю сколько поколений должно смениться чтобы осознать, понять и как-то попытаться принять разрушение твоего дома по воле другого человека.

Ещё страшнее думать про дом, который ты построил своими руками. Каждый, кто когда-нибудь сам строил дом, никогда не посягнёт на чужой, не станет его разрушать. Чужой созидательный труд – это, наверное, вторая незыблемая святыня после святости каждой жизни на земле.

Знаете, сколько нужно сил, энергии, любви и времени чтобы построить свой дом? Много. А сколько чтобы его потерять? Миг. Представьте, что ваш дом, тот в котором вам так хорошо и уютно жить, превратился в руины. Запомните это ощущение и живите с этим дальше.