Гололёд

Под нитроглицерином и тоннами виагры
он пальцами с буграми от артроза и подагры
пощупывает девственниц в костюмах пионерок,
прошедших сотню тестов и замерок.

У них у всех – родившихся в две тысячи десятых –
от старческой шершавости ладоней желтоватых
(и детского стыда, пожалуй, тоже)
вишнёво-галстучным и красно-площадным
отдельные блестят участки кожи.
Ему завозят их по выходным.

Не раз на спиритических сеансах,
на время забывая о финансах,
репрессиях и собственном хондрозе,
он вспоминал, как в детстве на морозе
бесцветной ленинградскою зимой
в одном из тупиков – культяпок улиц –
была большая драка (класс восьмой),
причина драки – Алка – поскользнулась
и череп раскроила о поребрик.
Винить во всём хотелось гололёд…
На экспертизе вскрывшийся залёт
открытием почище всяких эврик
стал, между прочим, даже для него.
И пил он на Литейном, над Невой.

Он восходит к трибуне, чтоб трёпа потребовать трубного,
и стучит кулаком, как по твёрдому снегу кайлом,
и дуреют за ним генералы от запаха трупного,
и трибуна блестит золотистым сиамским орлом.

После речи ему подадутся к обеду тарелочки,
и расслабится в кресле лощёном больная спина,
а сейчас ему в школьницах видятся те пионерочки,
и на старческих бледных губах проступает слюна.

12.09.2025
Рокбрюн-Кап-Мартен, Франция