Биссилио

В час, когда в разломе между небом и землей начинает клубиться молочный туман, продрогший троллейбус выбирается из своего парка. Он кружит по городу сквозь зимние рассветы. Он скрипит под нос жалобные песни о тысячах первых любовей, которые зачинались в его чреве…

Завидя жестяное чудище издалека, я буравлю взглядом его всхлипывающие стены. Мысленно повелеваю ему поравняться со мной задней дверью.

Остановиться. 
Открыться. 
Я — укротитель.
Я с младенчества объезжаю троллейбус.
Я ощущаю его габариты.
Я слышу, как электрическая кровь шелестит в его жилах.
Или это снежная крупа сечёт его тёмные окна?

Мои чары сильнее хлыста. Большое колесо замедляется и покорно встает аккурат предо мною. А-ап! Забираюсь в выстуженную “двойку”.

Народу — тьма. Куда едут все эти люди ни свет, ни заря?! Учить, лечить, продавать… Скука!

Пробираюсь к закуту у заднего окна — моей площадке дрессировщика. Становлюсь к публике спиной. Всех — к дьяволу! С тех пор как я вымахала летом на целую голову, все пялятся на меня, шеи сворачивают. Мое личное шоу — за стеклом: обожаю дорогу. Мокрое колесо снова ворочается, набирает обороты, толкает вперёд стенающую по швам махину, полосуя рыжий снег и раскатывая его в ромбики сырого песочного печенья. Троллейбусный зверь урчит и подминает лакомство животом.

Дребезжа гайками и болтами, гудя и подвывая, добираемся до «Детского мира». Я покидаю нутро взопревшего зверя. Дальше нам не по пути. Озираюсь. Пересекаю бульвар, стараясь не замочить свои дутыши в хлюпающей снежной каше. Еще раз оглядываюсь. Похоже, я надежно затерялась в толпе. Мимо снуют поднятые воротники, нахлобученные шапки. Впрыгиваю в другой троллейбус, и долго еду в обратном направлении. Снова на задней площадке. Я окончательно запутала следы — гуд бай, школа! Сегодня без меня!

В своей жестяной тележке я в вечном движении, недосягаема и неуловима. Здесь мимо меня проплывают часы, дни и целые недели. Тут мне никто не сможет сделать больно.

Первый раз я спаслась от помешательства именно так — в теплом троллейбусе. Мне было двенадцать. Слушать перебранку двух самых родных мне людей стало физически больно:

— Замолчиии сейчас! Убьююю! — выл отец в исступлении. Его пухлые губы были уродливо перекошены, глаза зловеще блестели.

— Доцент-неудачник! Алкаш! — слова вырывались из матери с истерическим восторгом.

Я выскочила из дома, хлопнув дверью. По сей день ничего не изменилось.

— Передаём за проезд! — кричит кондуктор в синем халате, продираясь сквозь влажные драповые пальто и хрусткие болоньевые куртки, прямиком ко мне.

Чёрт подери, сегодня первое число! Я забыла купить проездной! И в кармане ни копья! Сейчас начнётся. Стараюсь не шевелиться. Не смотреть в сторону синего халата. Остановка совсем скоро. Светофор-сволочь!..

Ловлю на себе пристальный взгляд. Меня изучает пара голубых глаз, немного насмешливо, немного испытующе. Мы стоим совсем близко друг к другу — ого, он с меня ростом и даже выше — голубоглазый парень полностью заслонил меня от надвигающейся беды.

— У тебя книга из сумки выпала. На, держи, — он глядит на меня серьёзно и протягивает мне моего старого-доброго, порядком затёртого “Маленького принца”.

— Спасибо.

— Читаешь?

— Пишу, — нервное хи-хи.

— Ымм, — сосредоточенно гукает он. — Куда едешь так рано?

— Никуда. А ты?

— К Оперному. Надо струны для гитары забрать.

Кондуктор решительно вставляет ситцевое плечо между нами:

— За проезд, молодые люди!

— Мы выходим, дяденька! — мой новый знакомый буквально выносит нас обоих через распахнувшуюся на остановке заднюю дверь.

— Ууу, лоботрясы-прогульщики хреновы! Управы на вас… — проклятия глохнут в завывании неутомимого мокрого колеса и грохоте створчатых дверей.

Кондуктора уволокло в брюхе троллейбуса, мы на свободе. Но все равно пускаемся наутек от остановки с ребячьим восторгом. Сил полно! Держась за руки, несемся мимо новогодней елки перед Оперным, опоясанной фанерным шестигранником. На фанере — жирные сугробы, намалеванные акрилом, каких никогда не бывает в Кишиневе на самом деле; три белых коня, волк, заяц и космонавт с дырой вместо лица, цифры «1989» на шлеме. Едва не сшибаем с ног сонного фотографа в ондатровой шапке — он прилаживает треногу перед безлицым космонавтом. И вот он уже замахивается ею нам вслед и сыплет проклятиями, ни дать ни взять — родной брат кондуктора. В два счета забегаем за угол оперного театра, и сбавляем обороты. У служебного входа стоят и сидят необычные люди. Они совсем не похожи на ценителей оперы — ребята с хаерами, иракезами, крашенными чёлками, серьгами в ушах и фенечками на запястьях. Причудливые мотыльки, внезапно оттаявшие на скудном зимнем солнце. Завидев моего спутника, они машут руками. “Хой!” — он машет им в ответ.

— Звать-то тебя как? — успевает спросить мой новый знакомый.

— Бетта.

— Чуднó… А я Володя.

Мы подходим к ним, их человек десять, есть две девчонки.

— Это Бетта — вместе ехали в троллейбусе, — говорит Володя, и начинает представлять мне своих друзей.

— Тамбур. Блэк. Дюша. Рикошет, — ребята улыбаются, приветственно кивают. Смешные кликаны, необычные прикиды. У меня блестят глаза. Володя продолжает:

— Яна, спец по мату.

Шахматистка из выпускного класса! Из моей школы! Кивнули, улыбнулись —  сегодня не я одна прогуливаю. Яна попыхивает сигаретой.

— Литр, философ. Предпочитает горизонтальное положение, — рядом с Яной на ледяном парапете распластался на спине мальчишка — тощий, бледный — совсем ребенок.

Литр прижимает к груди черный двухкассетник. Остекленело глядит в небеса. Яна подносит к его губам сигарету. Он затягивается. Услышав свое имя, он энергично высовывает язык, обнажая его до корня, издает звук блюющего кота. Странный мальчик. Яна гладит его по волосам.

Володя тащит меня дальше:

— Ганс, не пулеметчик, мирный винодел, — Ганс зигует по-эсэсовски.

— А вот Алиса-дружба народов, — черноволосая и черноглазая Алиса протягивает мне не по-зимнему смуглую руку. 

— Мы вме-сте! — я вздрагиваю от неожиданности. Скандирует рыжий детина из-за Алисиного плеча. Она хохочет, обнажая огромные зубы.

— Я — Хохмач! Будем знакомы! — кажется, рыжий родился с улыбкой. Улыбаюсь в ответ.

Поворачиваюсь к Володе, упираюсь в массивные очки на горбатом носу. За ними подслеповатые глазки. Хаер ниже плеч.

— Пингвин. Будем знакомы, — очкарик-Пингвин наводит резкость на меня. — Тоже козлячью «Алису» слушаешь или нормальный хардель?

Ребята вокруг дружно смеются. Смеюсь и я, хотя ничего не понимаю.

В ответ на оскорбление «Алисы», Литр жмет play. Из двухкассетника ухает инфернальное:

Я пою для тех, кто идёт своим путем,
Я рад, если кто-то понял меня.
Мы ВМЕ-СТЕ!

По бархатной портьере распахнутого окна над служебным входом оперного проходит возмущенная волна. Показывается одутловатая личность в цилиндре и пальто с пелериной:

— Недоноски! — гремит увесистый как кувалда баритон. — Что-о-о день грядущий мне гото-о-овит… — с клена напротив падает последний лист.

Литр выжимает громкость на магнитофоне до предела. Баритон поддает жару:

— В глубокой мгле таится о-о-он… 

Оперные рулады голосистого молдаванина и сухой треск питерского андеграунда плавятся в единое целое в зимнем воздухе. Фантастический замес! Я остаюсь! 

Алиса усаживается рядом со мною, Ганс предлагает домашнего винца из пузатой банки, Пингвин не сводит с меня глаз, рассеянно лыбится. Часы напролет все рассказывают друг другу истории из своих коротких жизней (порой мне кажется, что мне лет сто!). Мы с живым интересом глядим друг другу в глаза, хохочем, курим под нескончаемую музыку, и наши головы кружатся под облаками вместе со снежинками. Яна учит меня выпускать сигаретный дым сквозь ноздри. Мы с ней похожи на драконов. Случайные прохожие, высунув простуженные носы из воротников, чертыхаются в нашу сторону, обзывают наркоманами и проститутками. Литр со страшными звуками показывает им язык. Мы хохочем.

Оплывшая женщина в шапке-пыжике тащит авоську мандаринов. Осмелевшая, окруженная друзьями, решаюсь повеселить ребят:

— Тетенька, хочу мандаринку! — и выпускаю дым через ноздри.

Пыжиковая шапка темпераментно вздымает брови:

— Тю! Дымишь как паровоз! Девчонка! Цветок! Ты же будущая мать!

— Она — роза, будущий букет, — вступает в разговор Володя.

— Тьфу, философ хренов! — отмахивается от нас прохожая.

Мы веселимся без удержу как щенята.

Часа в два, когда должна закончиться школа, и я промерзла до костей, собираюсь домой. Володя вызывается проводить меня. Мы бодро прокладываем себе путь через ледяные лужи. Троллейбусы плывут вдоль бульвара, и феерично брызжут снежным крошевом по сторонам.

Сегодня — лучший день моей жизни! Я встретила своих! И завтра начинаются зимние каникулы. Володя и я договариваемся увидеться.

Неделя пролетает стремительно. Наша компания обсиживает парапеты вокруг оперного с утра до вечера. Снег и ветер нам не помеха. Мы крутим адского Кинчева, чеканя с ним в унисон: «Красное на чер-р-рном!». Вдруг Дюша на умняке включает какого-то вола, исполненного очей. Не догоняем, но одобряем. Переключаемся на «Время колокольчиков» — подпеваем и всей душой скорбим по недавно выпорхнувшему из окна СашБашу. Звучат лихие аккорды буги вуги Майка, и Литр бежит к дороге, садится на белую полосу, а потом и ложится, прямо на проезжую часть. Оттаскиваем его подальше от гудящих клаксонов и водительского мата. Опять общаемся — единодушно поругиваем Цоя за пожирающую его популярность: лимузин и телохранители — это измена. Настоящий рокер не должен стареть в джакузи.

— Цой — мажор! Хеви-метал жив! — Пингвин неистово трясет хаером, явно пытаясь всех рассмешить. Очки слетают с носа, и его взгляд на мгновение беспомощен. Он совсем пьян. Тянется за очками, проливает на снег вино.

В пятницу после обеда Тамбурин приглашает меня и Володю к себе на флэт. Родаков сегодня не будет допоздна. Едем! Вперед! Только вперед!

Тамбур живет в новострое на окраине города, рядом с телевизионным заводом. Пилить до конечной. А потом — пешкодралом через пустырь. Я волокла торт, Володька — гитару, Тамбур — вино. Торт не донесли совсем чуть-чуть. Ветер, налетевший с необжитых окраин, вырвал его у меня из рук. Он шлепнулся на асфальт кремовой бомбой. Мы допинали куски бисквита до многоэтажки, и ввалились в квартиру измазанные сливками, румяные и хохочущие. Выпили втроем бутылку молдавского кисляка. Володя, глядя мне в глаза, отжигал на гитаре не хуже Майка — того из “Зоопарка”. Овальные розовые ногти уверенно бегали по ладам, а чётко очерченные губы — не большие и не маленькие —  выпевали:

Все мы в одном кинотеатре,
Мы были здесь всегда.
Все мы в одном кинофильме,
И каждый из нас звезда.
И все мы свободны делать
То, что мы делать хотим.
Всё остальное иллюзии,
Всё остальное дым.

За окном стемнело. Вдруг мы с Володькой, не сговариваясь, одновременно поднялись.

— Пора домой, — наставительно сказала я пустой бутылке. Собственный голос не узнала.

Тамбур бросился мыть стаканы. Володя прислонил гитару к стене. Легко подхватил меня на руки. Понес в комнату. Я обвила его шею руками.

На кухне вода текла рекой — Ниагарский водопад, а не кухня. Тамбур усердно звенел посудой, вдобавок включил ящик на полную.

Володя и я неумело исследовали друг друга. Сначала мешал нос. Потом руки. Пуговицы. Сволочь-шерстяной свитер линял. К губам лип ворс. Наконец мы побороли вязаное чудовище. Володино тело буквально светилось в темноте.

После он спросил:

 — У тебя уже было?

Я с напускным равнодушием сказала:

— Какая разница! 

Вышло фальшиво. Разница, конечно, была. И вообще — все это было необыкновенно важно в последнее время. Рост, худоба, внимания — хоть отбавляй. Часто я теряю себя в этом интересе.

 — Было. Но не так, как с тобой. 

Кошмарный лепет! Я штампую фразы из сериалов?! Краска прилила к моему лицу. Хорошо, что мы в темноте. Оба притихли, точно дети в пионерском лагере, травящие ужастики после отбоя. Я перевела дух, хотела рассказать, но остановила саму себя. Нет, про фарцу у «Интуриста» ни слова! Связалась по дурости! Грязь! Все в прошлом.

— А я сегодня был изгнан из Эдема.

Я не сразу поняла, о чем говорит Володя. А когда дошло, мы снова нежно целовались, все ловчее прилаживаясь друг к другу носами.

Вернулась домой часам к одиннадцати. По глазам матери поняла, что она поняла. Я молча прошла в свою комнату, пошарила по книжной полке, вытянула из тайника за учебниками медицинский атлас тысяча девятьсот мохнатого года выпуска, и стала его разглядывать. Вдруг вошла мать — я едва успела накрыть мужскую репродуктивную систему, рис. 1, «Подростком» Достоевского. Подошла, неожиданно погладила меня по голове, как в детстве, давно она меня не гладила, и вообще не прикасалась давно, и сказала:

— У тебя волосики такие красивые… блестят…

От неожиданной ласки я лишь сложила руки лодочкой на коленках. Умела бы — замурлыкала. Может, поговорить, открыться? Но нет! Наваждение. Каждое ее слово знаю наизусть. Она заранее решила: что бы я ни сделала — на выходе будет неизменный косяк. И вправду, дальше она говорит:

— А намазанная чего такая? Опять с этим панком таскалась?

Резко убираю голову из-под ее руки. Огрызаюсь:

— Меня водой отмыть можно, а с вас со всех маски ножом не соскоблишь!

В коридоре звенят бутылки, слышится веселая мужская перебранка. Батя наконец дотопал до дома. По голосам узнаю его верных собутыльников — двух физиков Кешу и Сеню из академии. Мать переключается на них. Сейчас задаст им трепку. Эта его хворь сильнее нас всех.

Под конец зимних каникул мы с Володей сыграли свадьбу. Не настоящую, конечно — мне пятнадцать, ему семнадцать. Панковскую. В тот вечер родаки свалили в театр, и мы собрались толпой у меня. Ганс притащил домашнего винишка. Пожелания писали прямо на стенах моей комнаты — в стихах, в рисунках, строчками из любимых песен. Под табличкой «Запасный выход. Выдерни шнур, выдави стекло» — спёрла из троллейбуса — Володька написал: «Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду» *. Такой стены нет ни у кого, даю руку на отсечение. Вместо свадебного марша крутили наш гимн «Мы вместе», выпивали, целовались до одури и снова включали «Мы вместе», скандируя хором. Бедового Литра всей компанией вынимали из окна восьмого этажа. Он блевал фонтаном, нахлобучив по самые уши лисью шапку моей мамы.

Мне влетело за все. Когда родаки разогнали моих гостей, и тут же повздорили из-за меня при мне же. Мать орала, что я расту алкоголиком, вся в отца. Потом заочно костерила моего Володьку. Дело в том, когда Володька с тусовкой начали срочную эвакуацию, мать, стоя в коридоре с телефонной трубкой у уха — мол, милиция уже в пути — заметила дыру у него в носке. Наверное, она ожидала, что я его сейчас же брошу. Как по мне, дыра в носке — не есть мерило чистоты намерений мужчины. У фарцовщиков, которые изнасиловали меня этим летом, были новые белоснежные носки. Только мама понятия не имеет ни о них, ни об их носках. Тогда я полтора часа стояла в душе под струей теплой воды, но так и не отмылась в душе.

Долго ли коротко ли, а начало четверти — это сука с бензопилой, которая подкрадывается незаметно и беспощадно вырезает нас — разноцветных бабочек — из янтаря каникул. Нечеловеческая тоска! Зайду в школу — пропаду, сгину… И я прошла мимо ворот под звуки звонка. Часов до девяти утра болталась по городу, пересаживаясь из троллейбуса в троллейбус, выводила пальцем на запотевших стеклах «Бетта + Вова». Читала любимого «Маленького принца» — постоянного жителя моей сумки.

Потом пошла к оперному поглядеть, есть ли кто. Володи не было. Пришел Тамбур, сказал, что Вовку вызвали в военкомат.

На следующий день я снова проехала мимо школы. Каждый день я откладывала ее на завтра, и все меньше верила, что когда-нибудь туда попаду. Мы продолжали бренчать на гитарах на наших насиженных парапетах за театром. Две недели пробежало быстрее мгновенья. Прогулы набрякли над головой как зловещая туча. Как из этого выпутываться? И тут я поняла — надо линять. Говорю Володе:

— Рванём в Питер!

Родная душа откликнулась мгновенно.

Ни я, ни он не бывали в этом городе ни разу, но с закрытыми глазами можем добраться до Рубинштейна, 13. Сайгон, Камчатка, Ротонда — больше не география. Это цель. Сказано — сделано. На вокзале спустили все сбережения. Хватило на сидячие в общем вагоне. Не осталось ни копейки. Плевать! Неформалы умеют обходиться без денег. Мы обретём новых друзей. Нас ждут невероятные приключения. Мы проникнем на «Камчатку». Там встретимся с нашими кумирами! Лицом к лицу. Мы ввинтимся в тусовку. Нас примут, в этом нет никаких сомнений. Володька будет петь, все будут петь! И жить, жить, жить! Свобода-а-а! Отправляемся завтра в 23:30.

Билет жег руки. Перекладывала его несколько раз: под подушку, в школьную сумку, в медицинский атлас между цветными картинками — лишь бы мать не заметила.

Наконец — завтра! Ближе к вечеру, накинув тонкую синтетическую курточку, только и всего, со смятым в кулаке билетом, я со всей непринуждённостью, на которую только была способна, сказала маме, что должна забрать у подруги учебники. И покинула дом. Куртяк, конечно, не по Питерским погодам, но другого выхода не было. Если я утеплюсь как боярыня Морозова, мать почует неладное, наш план мгновенно накроется.

За несколько минут до отправления Володя и я показались на вокзале. Скорый «Кишинев – Ленинград» попыхивал на низком старте. Забрались в вагон, сели на жёсткую скамью, прижались боками и посмотрели друг другу в глаза, близко-близко:

— У тебя зрачки как блюдца.

— У тебя тоже.

 — Пошли домой, — голос мамы хлестанул по ушам. Она стояла перед нами, исполненная решимости. Распущенные, с проседью, волосы змеились по плечам. Она больше походила на разгневанного викинга, чем на маму.

В крайнем замешательстве я поднимаюсь перед ней на ватные ноги — как она узнала? Она тоже читает медицинский атлас! Громкоговоритель за окном глухо гавкает: «Поезд сообщением Кишинев-Ленинград отправляется с первого пути».

Как во сне, обреченно бреду за родительницей по перрону, жадно выискивая Володю за уплывающим золотисто-желтым стеклом. Он свободен, а меня ведут на Голгофу. Провал! Сокрушительнее облома в своей жизни я еще не знала.

У выхода с перрона нас поджидал отец. Он заметил наше с мамой шествие издалека, торопливо докурил. Когда мы поравнялись, он украдкой глянул мне в лицо и, в невысказанном расстройстве, отвёл глаза в сторону. Больше он на меня в тот вечер не смотрел. Втроём, молча, мы проследовали домой. Путь был короток. Я живу в десяти минутах ходьбы от вокзала.

После этой позорной облавы меня посадили под домашний арест. На ночь заперли входную дверь на три оборота, демонстративно крутя цепочками и щелкая задвижками, и назидательно поглядывая в мою сторону. Всё молча.

Ночь я пролежала у себя в комнате, не снимая той самой синтетической курточки. С прокомпостированным билетом в кармане. Тишина гробовая. Я всматривалась в сереющий потолок и представляла, где сейчас едет поезд «Кишинев-Ленинград». От бессилия и обиды потекли слезы. Рано утром меня привели в чувство пронзительные телефонные звонки из коридора. Мать сняла трубку и заговорила едва слышно, видимо полагая, что я еще сплю:

— Здравствуйте… Да, это я… Она сейчас дома… Не посещает?.. Нет, я не была в курсе… С какого числа? С прошлого года не видели?!.. Да, я понимаю. После каникул. С десятого января. Мы сами не знаем, как дальше быть… я уже из сил выбилась…никакого сладу… Да…Есть друг… ровесник… почти… в техникуме… электротехническом… Хорошо. Я приведу ее в понедельник. Спасибо. Да, надеюсь. До свидания… 

Понятно. Звонок из школы. Учинят надо мной расправу в понедельник, стало быть. Вскрылись прогулы. Питер. Сайгон. Сен-Жермен. Из густого сказочного забытья, я по частям возвращаюсь в холодную, залитую утренним светом, реальность.

Мать, повозившись еще в коридоре, позвякивая ключами — забирает с собой мои и даже запасные с гвоздя — уходит на работу в универ. Французский в новом семестре поставили первой парой.

Un, deux, trois… Часов в десять утра неуверенно звякнули. На этот раз в дверь. Открыть замок изнутри я все-таки смогла. Лестничная клетка была пуста. В то же мгновение сверху, над моей головой, зашептали, прямо в ухо:

— Привет! Шнурки дома? — он сидел на корточках на площадке между этажами, в потемках; но даже сквозь подъездные сумерки я уловила его нежный взгляд. Сердце вновь трепещет, и готово лететь к нему сквозь замки и запреты.

Оказывается, когда поезд сбавил обороты, проходя через первый пригород, Володя соскочил, и на перекладных, далеко за полночь, вернулся в Кишинев. Ко мне.

На некоторое время мы прикинулись ветошью, дабы усыпить бдительность взрослых. Мне пригрозили исключением из школы, его пропесочили в техникуме. Володькина мать позвонила моей, и обругала меня проституткой.

Моя мать молча выслушала, и повесила трубку. Но мне она выговорила все! Краткое содержание песни таково: я девушка из интеллигентной, хоть и сложной семьи. Припев: что у нас может быть общего с Володькой?

А потом появилась Нина Константиновна — моя классная. Пришла домой с воспитательным визитом. Ого! Не всех учителя навещают лично!

Я провела ее к себе в комнату: 

— Зачем ты это сделала, Таня?

Я молчала. И она молчала. Глядела на меня внимательно своими васильковыми глазами. Я уж думала, сейчас начнется шарманка о «будущей матери». А она:

— Татьяна, проходишь ты сейчас Крым, рым и чертовы зубы, — я удивилась необычайно такому началу разговора, и подняла на нее глаза. — Из таких как ты, люди выходят не штампованные, — говорит. — Только не разменивайся! 

Ниче се, первый раз такое слышу из уст училки! Нина питерского рока не слыхала, но кое-что в людях, похоже, понимает.

Когда она засобиралась, я попросила ее расписаться на моей знаменитой стене. Как первого взрослого, от которого не смердело тлением. Она написала «Не разменивайся» и расписалась, как в дневнике. Такой стены нет ни у кого, точно вам говорю!

Но Володька — это не размен. Это навсегда!

Через пару недель, обойдя запреты и контроль, он дозвонился до меня:

— Матери не будет до обеда! Приходи ко мне. Там решим.

И наш мятеж в очередной раз выходит из берегов.

Снова проржавевшие меха створчатых дверей громыхают на остановке. Снова гляжу на убегающую дорогу сквозь запачканное окно. Снова вывожу пальцем на испарине стекла «Бетта + Вова». Пассажиров с каждой остановкой остается всё меньше. Я уже не прячусь. Нет никаких шансов, что мать окажется в этой глуши в это время. Еду до конечной. 

Улица Зоологическая… как в мире животных, здесь и вправду, выживает сильнейший. Безлюдные окраины для меня в диковинку. Я не была у Володи ни разу.

Бетонная девятиэтажка на семи ветрах. Дует с одичавшего озера в лесополосе неподалеку. Дальше — только трасса из города и аэропорт. Снежная пудра взвивается с земли тонкими седыми космами. Сечёт по лодыжкам. Вокруг — бескрайний белый пустырь. Узкая длинная полоса асфальта соединяет одинокого девятиэтажного урода с остановкой.

Уже полчаса как в школе начались уроки, а я — на свободе! Я вдыхаю заледенелый воздух улицы. Вдох — выдох. Я пьянею от собственной дерзости и могущества — горы влажных пальто в школьной гардеробной, звонки по расписанию, классы с истёртым до проплешин линолеумом и учителя, двигающие провалами своих ртов как марионетки в кукольном театре – я отменила их! Сегодня мои друзья — птицы в февральских небесах. Птиц так много, они бесшабашно рассекают блеклую высь. И я лечу вместе с ними!

Володя машет мне рукой из окна. Машу в ответ, не отрывая от него глаз, ускоряю шаг, бегу. Я промерзла до костей в проклятых капроновых чулках.

Впархиваю в подъезд. В лифт зайти невозможно — огромная лужа мочи, от борта до борта. Взбегаю по лестнице на предпоследний этаж на одном дыхании.

Наконец — объятия. Я пахну морозом. Мои плечи и бедра в белом свете наступающего дня до того тощие, что мне даже неловко, когда он стягивает с меня мои школьные одежды.

Истосковавшиеся друг по другу, неистово любим. А после, нахлебавшись горячего чаю, уходим. Не ровен час — явится его мать.

За время, что я просидела взаперти, невидимая весна прошлась по городу. Сугробы сдулись в размерах и медленно оплывают вдоль дорог — на поверхности чернее грязи, а в разрезе — все культурные слои уходящей зимы напоказ. Володьке пару дней назад влепили в военкомате Б3, к весне приказали разъесться.

Сегодня метёт и тает, тает и метёт. Но нам всё равно. Мы вдвоём живём в большом стеклянном шаре, который пропускает только солнечный свет. Потаенный восторг от встречи после недель вынужденной разлуки, и странное ощущение срежиссированности происходящего. Улица — декорация. Впереди еще четыре часа светового дня! И мы проживем их вместе. Мы бродим, держась за руки, по опустелым кишиневским дворам, сидим на облезлых, вспухших от влаги скамейках, съезжаем на ногах с рыжих от ржавчины детских горок друг другу в объятия. Много разговариваем. Насквозь промерзаем и, спросив у прохожего время, узнаем, что мы прожили всего два с половиной часа. Мы греемся в подъездах, на кафе нет ни у меня, ни у него. В ранних сумерках посыпал снежок погуще, и Володя выводит на нем прутиком чудные вензеля: «БетТа». Бетянина Таня. Это я. Непутевая девушка из несчастливой семьи.

Взрослые — неудачная реклама жизни, в которую они нас пытаются втиснуть. Домой мы решили больше не возвращаться.

В ту ночь мы заночевали в заброшенном сарае на ворохе колючих ковровых дорожек, проеденных мышами. Холодно!!! Накрывшись полуистлевшим ковриком, стукаясь ботинками, мы тщетно пытаемся пробраться друг к другу через куртки и свитера. Мы лежим лицом к лицу, дышим, и сквозь облачка пара блестят наши глаза. У него — голубые, у меня — карие. 

Под утро мы безнадежно закоченели. Вспоминали горячий чай, с которого начали вчера. В полузабытьи стали грезить о лете — когда асфальт плывет от зноя, когда пéкло зыбит воздух у самой земли. Когда воздух струится снизу вверх и заползает под одежду. Когда пахнет горячими степными травами, и совсем чуть-чуть морем.

— В Кишиневе в самом деле бывают дни, когда пахнет Черным морем, знаешь?! — шепчу я, лицо немеет от холода.

— Я думал, я один это чувствую… — шепчет Володя в ответ.

— Знаешь, я была на море, и там у дворняги родились щенята. Мы с ребятами растащили их по домикам. Я целый день игралась со своим. Мама сказала, мы заберем его с собой в город. А ночью он умер. Они все умерли, — шмыгаю влажным носом, боже, какая стынь. — Мы поедем на море? Найдем… Я помню, где я его похоронила.

— Поедем. Мы будем вместе всю жизнь, и обязательно поедем. Спи, крошка…

— Знаешь, как я в детстве называла троллейбус? Биссилио…

— Би-сил-лио, — Володька словно ощупывает слово губами в темноте. — Огромный буйвол… очень большой… очень добрый… Он сейчас спит. И ты спи, малыш.

Мое тело лихорадит. Проваливаюсь в забытье. В ту же секунду с оглушительным звоном разлетается на куски пыльное оконце — единственное здесь сообщение с внешним миром. В сарай въезжает… троллейбус. Передняя стенка нашего убежища вместе с щелястой дверью крошится в щепы под колесами. Ураганный порыв ветра — с меня слетают трухлявые половики.

Ярко освещенный, троллейбус останавливается около меня, его двери растягиваются в стороны. Не двери вовсе, а занавес — удивляюсь я. Вхожу, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Внутри — красная дорожка, софиты. Это что еще за фантасмагория?!? Где кондуктор? Почему так жарко? Потому что я на сцене, в прожекторах. На мягких сиденьях восседает почтенная публика — дизайнеры, глянцевые журналисты и бомонд. Камеры направлены на меня. А мои метр восемьдесят неплохо смотрятся! Троллейбус трогается с места, уносит меня от Володи. Я машу ему рукой, спокойно и доброжелательно, как машут современные принцессы со своих балкончиков в День Независимости. Володя глядит на меня сквозь стекло серьезно, испытующе — у него всегда так, когда он хочет понять человека.

Хочу прокричать Володьке “Пока!”, но кричать не получается… очень болит горло. Я открываю глаза. Голова свинцовая. Мать, озабоченно склонившись, возит смоченным холодным полотенцем по моим щекам. В квартире тепло. Как я сюда попала?

— Где Володя?

— Температуру собьем, и все будет хорошо, — вместо ответа говорит она.

— Он говорил, мы будем вместе всю жизнь…

У нас и получилась вся жизнь, которую мы успели прожить за несколько месяцев — от вспышки супер новой до рассеяния в планетарную туманность. Звезды живут миллиарды лет, а бабочки — полдня. И у тех, и у других это называется жизнь.

Мы были друг у друга. Мы слушали музыку. Мы понимали друг друга. А как долго — совсем не важно. 

Я провалялась в жару и бреду много дней. Лежала пластом, и мир вокруг расплывался в мутной акварели. Температура то швыряла меня в кипяток, то сбрасывала в ледяной подвал. Мать входила тенью, ставила на тумбочку стакан с малиновым чаем, и исчезала.

Где-то далеко гудели троллейбусы — те самые, мои Биссилио, которые всегда увозили меня подальше от боли. И вдруг я поняла: я не убегала. Я пряталась.

Я всегда думала, что свобода — это движение, скорость, задняя площадка, где никто не достанет. А на деле мы с Володей просто застыли на месте, огородились в понятном мирке неформалов. Протест против всех. Значит, ни за что. Но мне не нужен протест! Мир бесконечен, свободен, прекрасен. Столько возможностей!!! Шаг — и мы в 21 веке! А если мой рост — не проклятие, а билет в тот свободный мир, где никто не бунтует, а создает красоту? Красота спасёт мир, да? Старая песня. Только сейчас мне впервые захотелось, чтобы она спасла хотя бы меня одну.

Я вспомнила, как мать гладила меня по волосам. Тогда я отшатнулась, нагрубила. А сейчас, в жару, подумала: может, я — ее единственная причина жить? Я ведь никогда не спрашивала.

Когда температура наконец спала, я посмотрела в зеркало. Лицо осунувшееся, глаза огромные, как у того щенка на море. Но в них уже не только бунт. Там было что-то новое. Решимость, что ли. И еще усталость от бегства.

Я не знаю, что именно сказать Володе. Но знаю: скажу.

В один необычно ветреный день, в марте, когда казалось вихрь выдавит стекла в окнах, он навестил меня — мать позволила. Ее не на шутку перепугала вся эта история с сараем, скорой, и тяжелейшим воспалением легких. Едва он показался на пороге комнаты, я заявила ему — нам не по пути. Я предназначена для сцены. Буду учиться. Москва-Париж-Нью Йорк. Я не рокерша. Я -другая. Пусть знает, я настроена решительно. Тут же расплакалась. Жалко стало наши мечты, нашу музыку, которую вместе крутили. Господи, что это сейчас было?!

Он слушал меня молча. Я выговорилась, повисла тишина. А Володя лишь сказал: “И все мы свободны делать то, что мы делать хотим. Всё остальное — иллюзии, всё остальное — дым”. И ушел.

---

* Фридрих Ницше “Так говорил Заратустра«