Анна Виленская: «Белые эмигранты тоже были уверены, что ещё немного — и они вернутся домой»

Не знаю, как сейчас, но до войны в Харькове жил такой парень с гитарой, которого звали Захар Май. Один из его хитов назывался «Главная проблема музыки в России». Если никогда не слышали — рекомендую. Конечно, определить главную проблему музыки в России у нас не получилось, мы и не ставили такой задачи, но разговор получился весьма неожиданным. На вопросы творческого содружества «Игла» отвечает музыковед Анна Виленская.

Алла Пугачева и Сезен Аксу

Я не просто слушаю, я и слежу, и анализирую, и общаюсь с музыкантами, и веду подкаст «Антивоенная музыка», рассказываю про Z-музыку, рассказываю в американских университетах про русскую музыку. Потому что это моя страна и я патриот своей страны.

— Анна Владимировна, после отъезда из России я перестал слушать отечественную музыку, как думаете, почему?

— Не знаю, может быть у вас какая-то травма связанная с Россией — вы скучаете, вы уехали, что-то с языком связано, какие-то ассоциации с предыдущей жизнью, которая навсегда закончилась. Возможно, организм требует заместительной терапии.

— Дело еще и в том, что многие песни, которые мы считаем своими на самом деле переработанные иностранные… Алла Пугачева стала знаменитой благодаря каверу…

— Да, «Арлекино» — это кавер с небольшими изменениями на песню болгарского композитора Эмила Димитрова.

— И мне она теперь нравится больше, чем вариант Аллы Борисовны, не говоря уже о песне Сезен Аксу, которую у нас знают под названием «Фаина»…

— Обе композиции довольно странные, не стала бы выбирать из них лучшую. Турецкий вариант — обыкновенная поп-композиция, довольно динамичная, я бы сказала довольно проходная, потому что в ней практически нет хука или чего-то очень запоминающегося. Я подозреваю, что это такой радиохит, один из многих, которые были популярны в то время. Вообще, сравнивать русскую и турецкую музыку в пользу турецкой — довольно авангардно.

— Вы знаете, кто такая Сезен Аксу?

— Нет, вообще не сталкивалась никогда. Слушайте, обе песни вряд ли стоят того, чтобы сильно разбираться с их местом в истории или какой-то структурой. Я посмотрела аккордовую последовательность, структуру ударных инструментов, форму мелодии. Там нет ничего особенного, что можно обсуждать с музыкальной точки зрения.

— Хорошо, а если вернуться к Пугачевой, мне, например, нравится альбом из девяностых, где есть песня «Мэри»…

— Очень плохая песня, очень вторичная. Аккордовая последовательность там  как из юмористических куплетов, она очень контрастирует с припевом, который ультрасоветский. В целом там нету ни хука, ни мелодии, ни формы. Для своих лекций о творчестве Пугачевой я выбирала песни с двойным повествованием, когда в словах говорится об одном, и музыка вторит этому. На мой взгляд, в девяностых у Пугачевой этого нет.

— То есть в репертуаре Пугачевой ценность представляет один композитор Зацепин, а дальше мы эту лавочку прикрываем?

— Пожалуй так, но есть и одно исключение — это песня «Опять метель», которую написал Константин Меладзе.

— Ничего не могу с собой поделать — российская музыка стала для меня вторичной. У вас такого не произошло и вы продолжаете следить за российскими хит-парадами?

— Я не просто слушаю, я и слежу, и анализирую, и общаюсь с музыкантами, и веду подкаст «Антивоенная музыка», рассказываю про Z-музыку, рассказываю в американских университетах про русскую музыку. Потому что это моя страна и я патриот своей страны. Более того, я воспринимаю россиян как своих соотечественников. Я хочу им помогать. Я нахожу русскую музыку лучшей в мире. И для меня странно, что вы сравниваете русскую музыку с турецкой в пользу последней.

Популярность и народная музыка

…группа «Алиса», допустим, очень неряшливо относится к ритму в окончаниях. А группа «Кино» всегда очень строго к этому относится. И из-за этого песни группы «Кино» звучат более стильно.

— Вы можете с музыкальной точки зрения объяснить, почему один исполнитель популярнее другого?

— Однажды у меня был интересный опыт — я сравнивала «Моё поколение» группы «Алиса» и «Звезда по имени Солнце» группы «Кино». Аккорды абсолютно одинаковые. Тоника. Верхняя медианта. Субдоминанта. Аккорд от первой ступени. От третьей, четвертой и пятой. Я стала смотреть в других песнях, и действительно, группа «Алиса», допустим, очень неряшливо относится к ритму в окончаниях. А группа «Кино» всегда очень строго к этому относится. И из-за этого песни группы «Кино» звучат более стильно. В этом случае оказалось, что даже в музыке есть причина, почему песня группы «Кино» популярнее, чем у группы «Алиса».

— Мне всегда казалось, что «Алиса» музыкально сильнее, чем «Кино», по крайней мере с точки зрения аранжировок…

— Аранжировка считается поверхностным средством музыкальной выразительности. Меняешь аранжировку, делаешь кавер в джазовом стиле —  песня остается собой. Значит, этот музыкальный слой не принципиален, не важен и надо смотреть дальше. Я докопалась до ритмических окончаний каждой фразы. В песне «Мое поколение» некоторые окончания ровные, некоторые — с синкопами. В «Звезде по имени солнце» все окончания одинаковые, ровные, в которых акцент падает на одну и ту же долю, в которых рифмы укладываются на одну и ту же фразу, и в итоге получается невероятно выдержанный стиль, как в академической музыке. А у «Алисы» с этими синкопами полный разброд.

— Я боюсь спрашивать вас про Александра Башлачева и его знаменитую «Время колокольчиков»…

— Это не песня в привычном смысле. Там всего два аккорда гитары и поэзия на фоне. Когда я изучала её структуру, поняла, что именно это оказалось важным для людей в тот момент. Это рок-поэзия с архаичными образами — вся соль в словах: как они выбраны, как сочетаются. Музыка там минимальна, как каркас, чтобы слова несли всю эмоциональную нагрузку.

— Высоцкий говорил, что «Авторская песня — это стихи, положенные на ритмическую основу»…

— Супер! Но, у Высоцкого есть песни, где музыка оказывается предельно уместной. Если бы она была в другом ладу или с иным темпом гармонических переходов, эффект просто не возник бы. Возьмём, к примеру, песню, где он поёт: «Я поля влюбленным постелю». К концу это звучит чрезвычайно пафосно: «Я люблю — и, значит я — живу». Здесь возникает эмоциональный «выстрел» — в музыке происходит каданс, характерный для песен военных лет. Инстинктивно это вызывает реакцию — хочется выпрямить спину, словно внутренний ритуал уважения. Растроганность усиливается, потому что этот музыкальный фон с детства ассоциируется с сентиментальной военной лирикой. И он сознательно использует эту «тяжелую артиллерию» — военный каданс и пафосное окончание, чтобы эмоционально подчеркнуть текст, сделать его органичным. Если бы он стал экспериментировать с необычными аккордами или гармоническими оборотами, эффект был бы утрачен. Поэтому, с точки зрения музыкальной выразительности ценна именно уместность, а не новизна.

— Какую музыку в России можно считать народной?

— Дело в том, что в СССР фольклор, с одной стороны, был замечен и институционализирован, а с другой — фактически уничтожен как живая практика. Его запрещали в деревнях и одновременно конструировали заново в домах культуры: «правильный» фольклор, который люди должны были исполнять. Это происходило по указам середины 1930-х годов, в сталинское время, и было частью крайне травматичной культурной политики. Параллельно с этим существовала другая реальность — лагеря. Именно там сформировалась бардовская песня с её сложным, контекстуальным текстом и особым языком. В этом жанре смешались разные традиции: сибирская каторжная, одесская, клезмерская, цыганская. Это была живая, неотрефлексированная сверху музыкальная среда, развивавшаяся вне официального контроля. Позднее этот жанр начал оказывать влияние на массовую культуру. В 1970-е годы — на песни, стилизованные под военные, в 1990-е — на шансон. В 2000-е — на поп-музыку. Эта линия прослеживается довольно последовательно. По сути, именно этот пласт и оказывается единственным выжившим российским фольклором XX века. Во многом потому, что он существовал в тюремной среде — там его не «окультурили», не вычищали и не заменяли декоративной версией. В этом смысле это чрезвычайно важный жанр: фактически единственный народный, доживший до нашего времени.

Россия и США

…одно дело — просто вернуться, а другое — жить в месте, где тебе действительно есть чем заниматься и где ты не чувствуешь себя лишним.

— При каких условиях вы готовы вернуться в Россию?

— Если это будет безопасно, я, конечно, вернусь. Но как я буду измерять эту безопасность? Допустим, умер царь, сменился режим — и что дальше? Что происходит с людьми, которые тоже возвращаются? Какая ситуация с «героями СВО» на улице? Есть ли там вообще чем мне заняться? Потому что одно дело — просто вернуться, а другое — жить в месте, где тебе действительно есть чем заниматься и где ты не чувствуешь себя лишним. А если мне там будут не рады? А если вдруг всё изменится, условно говоря, в худшую сторону? Короче, тут должны совпасть несколько факторов: безопасность и ощущение, что жизнь там возможна и наполнена. В целом я рассматриваю хотя бы ситуацию, в которой можно было бы туда ездить. Это был бы предел моих мечтаний, честно говоря. Потому что заняться чем-то можно всегда — главное, чтобы была возможность туда приезжать.

— Как думаете, со временем российское общество захочет излечиться?

— Конечно нет, больной не хочет излечиваться. Ему нужно предлагать, показывать своим примером, любить. Я много общаюсь — мне пишут и ватники, и зэтники, и самые разные люди. И единственное, что здесь работает, — это спокойные, «душеспасительные» разговоры: почему для тебя это важно? Почему ты так считаешь? Откуда это взялось? Проблема в том, что многие либералы — не все, конечно, я обобщаю — часто начинают такие разговоры с повышенного тона, с оскорблений. С позиции «ты не прав», «из-за тебя я страдаю в эмиграции», и дальше по списку. Так переубеждать невозможно. Это гораздо более длинная, сложная и трудоемкая работа.

Вообще не факт, что перемены случатся…Белые эмигранты тоже были уверены, что ещё немного — и они вернутся домой.

— Я боюсь, что не успею увидеть, когда россияне, которые поддержали войну, изменятся…

— Я тоже боюсь не успеть. Вообще не факт, что перемены случатся. Если система окажется устойчивой, если она найдёт свои внутренние балансы — экономические и другие, — она может существовать очень долго. Белые эмигранты тоже были уверены, что ещё немного — и они вернутся домой. В итоге Советский Союз оказался устойчивой системой. Возможно, и новая Россия в нынешнем виде окажется устойчивой. Тогда, увы, ничего не получится. Хотя чудеса всё-таки случаются. После новостей про Мадуро и Трампа иногда кажется: а вдруг по мановению волшебной палочки, какая-нибудь большая птица вдруг унесёт диктатора в гнездо. Такое тоже нельзя полностью исключать.

— У вас нет ощущения, что после второго прихода Трампа США становятся похожи на путинскую Россию?

— Мы живём в республиканском штате, и даже здесь люди в приложениях для соседей предупреждают друг друга о каждом появлении агентов ICE — тех самых, которые занимаются депортациями. Поэтому мне кажется, все в ужасе от Трампа, кроме совсем уж отбитых товарищей. И сама жизнь показывает, что американцы сейчас в состоянии сильного шока. Мы, может быть, не в таком ужасе — потому что мы это всё уже видели и больше доверяем американской системе.

---

Краткая биография

Анна Виленская — российский музыковед, лектор и композитор, создательница проекта «Открытый музыкальный лекторий» и номинантка Forbes «30 до 30» в категории «Музыка». Она популяризирует музыку через эмоциональные, доступные лекции и онлайн‑курсы. После начала войны в Украине Анна уехала из России в Грузию, а затем переехала в США.

---

Другие интервью автора:

Сергей Плотов: «Я ухожу в свою внутреннюю Монголию и пишу пьесы»
Михаил Казиник: «Искусство — это защита цивилизации!»
Рома Либеров: «Война заново ставит огромное количество гуманитарных вопросов»