Детка

«Иногда не тот поезд привозит к нужной станции», — звенит голос мамы в предрассветной мгле.

За окном горбатые черные уроды с голыми шеями перебивают мой сон безобразным карканьем. Они слетаются зловещими стаями на зеленую траву, и заводят пронзительную перекличку. Они пререкаются и хлещут друг друга крыльями, роняя на траву свои черные перья.

Как я сюда попала? Зачем я лежу рядом с этим мужчиной? Тёмная курчавая борода покрывает его лицо по самые глаза. Сейчас январь, здесь это разгар лета. Средняя скорость человека при ходьбе — семь километров в час. Если я пойду отсюда пешком, то доберусь до дома через сто дней. Туда не долетят острогрудые грифы.

Но не сегодня. Сегодня всё по расписанию: два кастинга, в разных концах Йоханнесбурга. На чём добираться? На какие деньги?

Началось с того, что я стала музой взрослого мужчины. Он был родом из Болгарии. Зарабатывал на жизнь фотографией дольше, чем я живу на свете, и порядком подустал от съемок веселых свадеб и синеоких младенцев. Он заснял меня в бронзовой ржи, в зеленых волнах, щедро одарил глянцевыми фото и позвал за собой в балканские дали.

Пьянили предчувствия необыкновенной, едва ли не сказочной судьбы. А сами чувства всегда можно дофантазировать.

Мама плакала, папа приобнимал ее за плечи. Щелкнули ножницы железнодорожных стрелок, перерезав пуповину, и поезд перенес меня в Софию. Для начала. Фотограф снял мне комнату в старом доме с лепниной на потолке, недалеко от людного бульвара. Сам он жил в Русе, с семьей. Но меня это не касалось.

Весь день за окном дребезжали трамваи, и все куда-то спешили. Жизнь здесь не сильно отличалась от кишиневской — узкие улочки, облезлые фасады, только вместо «Жигулей» — одногорбые «Шкоды».

Та осень в Софии была безлистой и пыльной. Я грезила славой и гонорарами топ-модели. Подальше от родины-уродины. Фотограф видел себя признанным модным фотохудожником.

Сквозь пылевые бури, еще не осевшие над развалинами советской цивилизации, нам обоим мерещились заморские страны. И меня и его неудержимо тащило потоком перемен. Все казалось возможным.

Фотограф Иордан обменял оба своих неубиваемых «Киева» с набором светофильтров на подержанную «Минолту», одолжил несколько тысяч долларов под залог фотомастерской, и принялся за обустройство нашей новой жизни на краю ойкумены.

ЮАР манила возможностью побывать там, где тебя не знает никто, даже ты сам. В новой стране Иордан полностью посвятит себя творчеству. Он создаст мне профессиональное портфолио. Его безошибочное чутье на хороший кадр послужит мне трамплином в настоящий модельный бизнес.

Короткостриженная болгарка, походившая на состарившегося мальчика, курила прямо в офисе своего турбюро, и бросала окурки во вчерашний кофе. Она приняла наши паспорта и велела ждать три месяца.

Пока оформляли бумаги, я не давала себе скучать. Носилась по кастингам как юный ветер в кривых софийских переулках, и без особых усилий получала одну работу за другой. Неделя моды в Софии, шоу в Шумене, съемки в Албене. Мои дела в родопской столице сразу пошли в гору: рост и буйная русая копна в этой части Балкан — редкость. В свободное от модельной кутерьмы время, шла на ЖэПэ (болг. железопътна гара — железнодорожный вокзал), и зачем-то ехала в Русе к Иордану. Наверное, мне нравилось, что я ему нравлюсь… В Русе он снимал для нас узкий как пенал номер в общаге, переделанной под гостиницу, где он овладевал мною, неизменно застывая на пике, как негнущееся полено. Чук-чук — так болгары называют самодостаточный русский слог трах. На следующий день я уезжала обратно в Софию. Чук, чук, чук — стучали колеса.

— Повернись спиной! Раз-два-три-четыре стоишь. Уходишь с правой, в левую кулису! Еще раз!

В Софийском дворце культуры идет прогон. Подиум поднят над полом на высоту человеческого роста. Болгарский оператор спорит с болгарским осветителем, энергично кивая. Когда кивают, это у них да или нет? Кто их разберет. Тут же с блокнотами и ручками, микрофонами и секундомерами деловито роятся в изножье сцены низкорослые женщины средних лет, головами вровень с моими каблуками. Они высчитывают время выходов, проходок, время между коллекциями, но разве полёт можно рассчитать? Звукорежиссер сводит музыку, светооператор возится с пушкой, ассистенты стоят на страже за кулисами, в руках у них распахнутые жакеты, пальто, шубы… Они похожи на спекулянтов у метро. Как только я исчезаю с глаз публики и оказываюсь по ту сторону сцены, вокруг меня поднимается невообразимая суета — проворно и без лишних слов мне помогают переодеваться.

Я уже не боюсь сцены, более того — я в неё влюблена. Кулисы пахнут пылью и немного сладостью увядших цветов. Узкие подмостки режут мир надвое. Это две половинки планеты, ворочающейся вокруг Солнца. Вокруг Артиста. В горнем мире — жизнь, чувства, страсть, и вечный зной от прожекторов. В дольнем — декораторы, костюмеры, гримёры, и — зрители. Несмотря на все усилия режиссера, отрепетированное до блеска, выверенное до минуты шоу, может в любую секунду пойти в неожиданном направлении. Это держит артиста в моменте до конца. Древняя любовь к зрелищам, детская покорность и готовность зрителей поверить в ловкий фокус-покус в разноцветных огнях, возбуждают меня. В эти мгновения я ощущаю свою принадлежность к особой касте жрецов, совершающей соитие с толпой.

На бегу за кулисами скидываю с себя длинное со шлейфом, тяжелое — килограммов пять — садо-мазо платье из черной кожи, путаясь в его угольно-черных кружевах. «Венера из ночной пены рожденная…» — не успеваю подумать, и буквально впархиваю в следующие одежды — песцовую шубку Fendi. Пышный мех щекочет мои крохотные «подростковые» груди. Бегло шарю в белоснежном меху в поисках застежки. Чёрт! Через мгновенье на выход! Где эта гребаная пуговица?! Вдруг чья-то рука уверенно застегивает потайной крючок у меня под грудью. Встречаюсь взглядом с парой теплых карих глаз:

— Это здесь, детка, — он выглядит и пахнет по-иному. Это не костюмер.

Не успеваю ничего сказать, делаю шаг из-за кулис, к толпе. У меня есть доля секунды, чтобы решить какой образ я несу зрителям. Удар сердца, и я снова — в лучах. Кто я теперь? Снежная королева? Валютная девка в жарком холле «Националя»? Алеутская принцесса? Двигаюсь грациозно, пристально вглядываясь в серую мглу голов, там, за софитами. Я — лисица, охочусь в зимнем лесу. Я так захотела. В этом амплуа буквально рыщу по подиуму, водя эластичными худыми плечами. Пушистая, коварная хищница уходит без добычи, но скоро вернется. Многообещающий взгляд в зал густо подведенных изумрудных глаз.

— Стоп! Дайте желтый гель на спот! — голос светорежиссера царапает металлической проволокой в громкоговорителе.

Фотограф сегодня там, где ему предначертано быть — внизу. Прохаживается вдоль подиума, с «Минолтой» наперевес, то и дело ослепляет манекенщиц своей недавно купленной вспышкой. Я под его прицелом всегда. Я это знаю. Если крупный план — то только слева. Справа видна горбинка. Успевай щёлкать, фотограф, запечатлевай каждый мой шаг.

Я терплю его как свиту — бестолковую, но исправно несущую меня к цели. Он не делает мне ничего плохого, лишь раздражает своим присутствием. Однако, он совершает главное — пишет фотолетопись моей жизни. Его Гефестова борода добавляет ему с десяток лет. Хотя с ней или без нее, он для меня — старик. Ему сорок.

Он отснял тысячу моих кадров. Недавно, сидя в своей необжитой съемной комнатенке у окна, я разглядывала их. Белоснежная шляпа с огромными полями. Брови вскинуты в крайнем изумлении. Есть что-то от Одри Хепберн в «Римских каникулах». Но нет. Скорее, так выглядела бы незнакомка Блока, выйди она из заколдованного тумана на свет. А на этом фото я вышагиваю по подиуму в серебристом комбинезоне какого-то секс-астронавта. Нелепая была коллекция! Головы внизу под языком сцены, как по команде, повернуты в мою сторону, а мужик в последнем ряду (только сейчас заметила!) что-то зарисовывает. А на этом — спящая красавица. Ресницы вот-вот разомкнутся, губы припухли. В жизни мой рот совсем другой. Мы тогда жарко спорили на степном ветру над обрывом, он хотел снимать меня голышом, я наотрез отказывалась. Он настаивал, я расплакалась, потекла тушь, вся фотосессия расстроилась к чертям, но он все равно хотел меня снимать. Он впился в мои губы, чтобы заткнуть меня, жадно и долго целовал. В конце концов я легла и закрыла глаза. Фарфоровое лицо — безмятежно, словно не орали мы друг на друга пять минут назад. И словно не вонзаются мне в бока жесткие валуны Камен Бряга. На другом снимке — я пиратка-хулиганка, Пеппи. Морской песок налип на выгоревшие просоленные волосы, я хохочу, залитая рыжим августовским солнцем. Никогда не знала, что у меня такая широкая улыбка… На каждой вчерашней фотографии я выгляжу счастливее, чем на следующей. Отчего?

Поворот, еще поворот, рука на бедре, лицо в профиль, непременно левый профиль, голова под девяносто, снимай слева. Справа — вечная лажа! Взгляд через плечо. Ухожу. Разогнавшись на подиуме, и накрутив лихих поворотов на пятнадцатисантиметровых каблуках, я буквально влетаю за кулисы. Узкий проход между мирами перегорожен кронштейном. Шубку, которую я уже нагрела своим телом, надо немедленно сдать — каждая стоимостью с автомобиль. Я скидываю мех на руки костюмеру, и закрываю обнаженную грудь кистями рук, крест-накрест. В одних чулках и на шпильках, продираюсь между кронштейнами в дальнюю гримерку, к кучке своих одёжек — старым джинсам и болоньевой курточке с измазанным тоналкой воротом: лягушачья кожа, сброшенная перед репетицией. Не пройдя и нескольких шагов, нос к носу натыкаюсь на ту же пару восхищенных ласковых глаз:

— Bellissimo!

Момент совсем неподходящий для знакомства, я практически голая. Si-si. Руки заняты. Держу груди под замком. Он ухитряется вставить мне промеж большого и указательного пальца свою визитку с прямыми как чертёжные инструменты буквами FENDI.

Гримерка полна гомонящих полуобнаженных болгарских нимф. Среди них сидит мой фотограф. Я едва успеваю спрятать бархатистую визитную карточку под свой «фиговый листок». Иордан пришел распрощаться со мной, до следующего воскресенья. Ему нужно быть в его родном Русе — там рекламные съемки акробатов в ночном клубе, а потом дочь, жена, хоть и бывшая… Бывшее вплетается в настоящее в едином акробатическом этюде. Я рада, что он не останется сегодня в Софии со мной на ночь.

Ну что же, Va’ con Dio, сын родопских склонов и дунайских туманов! Я с веселым отвращением чмокаю его в покрытую густой шерстью щеку, разворачиваю в сторону двери и шутливо выталкиваю коленом под плоский зад из женского царства. Получив от меня хулиганский пинок, он буквально нос к носу сталкивается на пороге с человеком. Я узнаю итальянца. «Meet my photographer!» — задорно кричу я итальянцу, натягивая через голову кружевные треугольнички лифчика. Чувствую, визитка опустилась ниже и застряла в паху. «Entra per favore!» — хохочу сквозь распахнутую дверь, добавляя децибелов к девичьему галдежу в гримерке. Внимательные карие глаза провожают ничего не подозревающего Иордана. Итальянец склоняется в едва заметном поклоне и подчеркнуто вежливо исчезает. Ушел?

С утра мое съемное жилище залило прозрачным осенним светом, отчего оно стало казаться совсем уж пустым. Всю следующую неделю я буду здесь одна. Иордан, Русе, жена и дочь меня не касаются. Упершись лбом в стекло, дрожащее от хода трамваев, и закрыв глаза, я, словно слепец, вожу подушечкой указательного пальца по бархатным буквам FENDI на визитке. Вспоминаю изысканное европейское лицо, смешливые глаза, буравящие меня сквозь плечо фотографа. Почему я ему звоню? Наконец в телефонной трубке:

— Bon giorno, — его голос выдает радость.

Мы встретились в тот же день.

До отъезда в ЮАР я начисто вылетела из реальности. Мы встречали ноябрьские рассветы в усталых объятиях. Пили густой эспрессо. В утренних сумерках он садился за пианино в спальне и наигрывал джаз, обнаженным. Мое тело сладко ныло в унисон.

Пришла в себя, когда болгарка-старый мальчик из турбюро сообщила, что документы готовы. Лучше бы мой паспорт распался на молекулы в отделе виз и разрешений! Я глядела на визу-кляксу… нет! — на свою мертворожденную африканскую мечту, не желая покидать медовый морок, в котором я пребывала последние три месяца. Надо как-то распутывать! На смуглом итальянском плече всю ночь глотала соленые слезы. Рассказала ему о своих надеждах, призвании, будущей славе. Рассказала о том, как ждала… Обо всем, кроме Иордана. Куда поместить бородача во всей этой истории, я не знала, и просто шепнула в пахнущую мускусом шею:

— Я хочу быть с тобой…

Стефано прижимал меня к себе, словно ребенка, и безмятежно улыбался.

— Tutto è magnifico! — наконец воскликнул он. — Лети, farfallina mia (итал. моя маленькая бабочка). Набирайся опыта. Мир ждет тебя! Мне как раз нужно время, чтобы подготовить твой приезд в Рим. Я представлю тебя Карлу. Он обалдеет…

Через несколько часов я в полнейшем смятении глядела как Иордан сдавал наши пухлые чемоданы в багаж. Последний был особенно тяжел. У Иордана щелкнула челюсть. На мгновение мне показалось, что тикнул часовой механизм бомбы замедленного действия.

Черные африканские птицы орут нестерпимо — жутко и жалко одновременно, как будто хотят умолить, заставить подойти ближе, утащить свою жертву в царство чудовищ юрского периода. Оно начинается за иссохшими африканскими кустами в нашем африканском дворе. Мне пора вставать, собираться на африканский кастинг. В Йоханнесбурге автобусы ходят по одному им ведомому африканскому графику. Иордан ворочается в постели, чешет бороду, не разлепляя век. Бросаю беглый взгляд на простыни, думаю, что вечером надо заняться стиркой. Жизнь неумолимо обрастает бытом, как лодка — прилипчивыми балянусами.

Карьера здесь не складывается — редкие кастинги два-три раза в месяц, зачастую заканчиваются вежливым отказом. Вечный карнавал модельной жизни сошёл на нет. Уезжая, я совсем не думала о часах, днях, неделях, которые мне придется провести бок о бок с Иорданом. Только я и он. Все время вместе. Очень много времени вместе. Лицом к лицу. Жизнь потеряла всякий цвет и вкус рядом с человеком, который не необходим моей душе. Месяцы сладкого ожидания Стефано неожиданно затянулись удавкой на моей девичьей шее, превратились в опыт семейной жизни с совсем другим человеком.

Уже рассвело. Иордан отворяет маслянисты очи и улыбается сквозь свою густую бороду. Он всегда улыбается, когда смотрит на меня. Любит. Я же чувствую себя драгоценным трофеем — шкуркой золотой антилопы, которая радует дикаря. Он мне часто говорит, что он все еще видит во мне дитя, из которого я совсем недавно вылупилась. Сорокалетний страдалец!

Сейчас мне хочется причинить ему боль. Я произношу громче, чем надо:

— Иордан, у нас ничего не получится. Аз не те обичам!(болг. Я тебя не люблю).

Он садится на кровати, округляет свои болгарско-турецкие глаза. Терпеть не могу это пингвинье выражение лица.

— Все время в Софии, пока мы ждали визу, я была с другим. Отъезд в Африку был ошибкой, — режу я. Голос начинает дрожать.

— Тот человек с шубами на Неделе высокой моды? — мужской мозг способен преодолевать воистину гигантские расстояния — со скоростью света соединять кусочки пазла, когда речь заходит о сопернике.

— Да. Его зовут Стефано. Я хочу быть с ним. Я должна была сказать тебе об этом раньше. Прости! — последнее выдавливаю с отвращением.

— Мы же так долго мечтали… контракт с кучей нулей… Все только начинается! Вот получим вид на жительство…

— Ты ведь сам говоришь, я еще ребенок… Я думала, что… Мне нужно в Рим… Я не могу… — я осеклась на полуслове. А если бы продолжила, то должна была бы сказать, что не могу приближаться, прикасаться к нему, не могу быть женщиной рядом с ним. Фотолетопись моей жизни выглядит постыдно и уродливо. Я ненавижу летописца! Меня тошнит быть его музой!

Он закрывает лицо руками, начинает причитать, словно православный служка над покойником, «Святый боже!» вперемежку с тюркским гыканьем.

Мне больше нечего сказать ему. Я чувствую себя участницей идиотского фарса.

Стефано, где же ты?! Улететь прямо сегодня? Денег нет!

Мы бедные церковно-славянские мышки, перебиваемся моими случайными модельными гонорарами. Иордан как свободный художник никому не интересен. И главное, я же всегда стремилась вырваться из Молдавии! Потом из Болгарии. Курица не птица, Болгария не заграница. Сколько себя помню, кожей ощущала, что меня ждут великие дела за морями и океанами. «Проклятый город Кишинев! Тебя бранить язык устанет…» И вот я прорвалась! Меня и Восточную Европу с её всегда нежданными снежными заносами, отключенной водой и мрачными лицами, разделяют континенты. Стоп! Не надо никуда улетать… Просто отлягу. Куда? На ту нелепую оттоманку в зале. Всё образуется. Скоро я снова буду со Стефано! Вместе парить с ним по римским переулкам… Ах, Карл! Сам Лагерфельд! Кто первый обалдеет — я или он?! Осталось совсем чуть-чуть. Лишь вчера я получила от него письмо, где он опять называл меня farfallina mia, и говорил, что вылетает в Йоханнесбург в марте. В ответном письме я сообщила Стефано свой номер телефона. А сейчас — на кастинг! Вдруг сегодня повезёт и меня заметят на высоком подиуме!

После безумного дня я сижу на той самой оттоманке в зале. Я набегалась сегодня по кастингам. Густо накрашенная, я прыгала из одного черного маршрутного такси в другое, в которых на меня глазели как на зверя-альбиноса в зоопарке, и даже хотели потрогать. Местные белые в таких маршрутках не ездят. Я смотрю на закат. В Африке неземные закаты. Низкие и ярко-красные, они совершаются в абсолютном безмолвии и безветрии. Я хочу запомнить Африку такой — инопланетной. Чтобы когда-нибудь полюбить эти закаты. Чтобы забыть, как здесь умирало мое сердце.

Слышу, как в спальне молчит Иордан. Вдруг — телефон! Нестройное английское бормотание, «зе» и «хе» в соседней комнате — иду на звук. Вхожу. Иордан отрывает телефонную трубку от уха. Его густые брови приняли форму зигзага. Зевес готов метать молнии? Глаза опять по-пингвиньи округлены. Я ошибаюсь? Скорее, летописец в полном замешательстве, тем более, что английский — не его конёк. Он протягивает трубку мне.

— С кем я говорил? — голос Стефано сдавлен.

— Привет. Я очень рада тебя слышать. Ты получил мое письмо? Ах, да, получил. Ты же звонишь… — ласково щебечу я на английском, при этом гляжу прямо в лицо до крайности изумленного Иордана. Я пытаюсь выиграть время. Я не знаю, что мне делать.

— Тот бородатый мужчина с фотоаппаратом? Это он говорил со мной? — опять скачок длиною в парсек. Мой беспомощный девичий обман разоблачен за тысячную секунды.

— Да.

— Я желаю вам всего хорошего, — я слышу это как во сне, но уже не успеваю ничего ответить. На том конце повесили трубку. Он ревнив до крайности, и я это знаю не понаслышке.

Я молча выхожу из дома. Как есть, босиком. Грим, наложенный еще с утра, растекся по лицу. Я шагаю вдоль тихой узкой улицы спального района Сандтона. Мне нужно выбраться из нашего кул-де-сак на соседнюю авеню, а потом выйти на Ривония Роуд. Мне плевать, чем закончится моя прогулка. Я сгноила свою жизнь в африканской дыре. Куда я иду? Где эта чёртова радио башня? Она должна быть видна издалека! Я пойду в Хиллброу. А еще лучше в Soweto! Пусть меня зажарят зулу на своём требище, и принесут меня в жертву своим богам. А летописец прилежно снимет это на свою проклятую плёнку. Ха! Быстрая ходьба создаёт иллюзию страшной занятости. Ха! Я начинаю тяжело дышать. На первом же перекрестке около меня останавливается патрульная машина, и полицейский осведомляется всё ли у меня в порядке. Да, всё отлично, разве не видно?! Еще через три квартала меня нагоняет растерянный Иордан:

— Моля, моля те! Успокой се. Всичко е наред. Всичко ще бъде добре… Хайде да отидем в къщата. Нека да приказваме. Моля…(болг. Прошу, прошу тебя! Успокойся. Все в порядке. Все будет хорошо… Давай вернемся в дом. Давай поговорим. Прошу).

Он поклялся моей маме, что будет сохранять меня в безопасности в далёкой Африке. И, наверное, он всё ещё любит меня, несмотря ни на что. Точнее, ту поэму в фотографиях, которую он с таким трепетом создавал. Он что-то бормочет. Он берет меня за руку. Он ведёт меня обратно в дом. Я киваю — это да или нет по-болгарски… Я сама не знаю. Я не понимаю, зачем я иду за ним. Куда он меня ведет, мама? Почему?

Зачем мы ложимся в нашу постель? Как так получилось, что этот мужчина снова целует меня? Я ощущаю жесткую метлу бороды на своем животе. Чук-чук. Он страстно шепчет, что хочет от меня сына. И что мы назовём его Огнян. Господи, прости, какое идиотское имя!            

Мама! А ведь бывает, что верный поезд идёт совсем не к той станции…