Если не я, то кот

Пролог.

Говорит, что хочет потерять нюх.
Служит. Выявляет. В ужасе.
Просит, чтобы ему отрезали нос.
Говорит, уже наполовину в землю врос.
И главное ему хватает мужества
Заявить: «может вызовем шлюх?»

Свен.

Свен Свеннсон сдал пропеллер в гардероб ресторана, только забыл, какого.
Где-то здесь, в пентаграмме очень похожих между собой ухоженных улиц Кристианшавна, где славно славно гуляет северный морской ветер и точно как невидимая корова жует волосы прохожих, имеющих волосы.
Совсем рядом шумит океан, ветер весело хрустит на зубах.
Мы застаем, как Свен Свеннсон прохаживается пешком между заведеньицами и ведет разговоры о пропеллере с привратниками потенциальных держателей искомого.
Собеседники за его спиной отмечают надежду, с которой Свен говорит о пропеллере. И отмечают эту надежду как неожиданную.
За окном смеркается, в одном из заведеньиц Свен облокотился на полированную столешницу, искрящуюся отражениями фонарей и софитов, жестом поприветствовал оппонента, стоявшего в свете блестящего арсенала прозрачного чайного цвета.
Зрачки Свена наполнены зловещими огоньками, взглядом он ищет шестидесятиградусный кальвадос.
Свен раз за разом подносил к усам рюмку из стекла под хрусталь, взгляд его сначала умягчился, но потом наполнился хищным свечением.
Тем временем за окном совсем стемнело.
Свен, щедро расточая парЫ кальвадоса, требует свой пропеллер. Он уверен и настойчив.
Поцарапал персонал заведеньица и офицера полиции. Не заметил, как оказался в кутузке.
Выкупить Свена некому, а значит ему там ночевать, бьемся об заклад. Почему? Он просто одинок.
Итак, Свен за решеткой, в двух шагах у дежурной лампы за дежурным столом — дежурный.
По всем признакам — старожил, не стажер, нюхал пороху, словом — детектив. В его облике — что-то напрасно забытое и добротное, а также очевидно, что он скорее оранж хунд, чем какая-нибудь болонка.
Так мы встречаем пса.

Пёс.

Начальник! Сэр! — Хрипло раздалось из-за решетки. Свен стоит, обняв прутья и просунув между ними нос.
Пес встрепенулся.
Ему такое снилось.
Тишина полицейского участка сегодня убаюкивает, в нем один полисмен и один задержанный, краткое и незрелое буйство которого ужаснуло его самого больше остальных.
Сэр! У вас найдется воды? Кулер в камере сломан.
Пес озирается и досадует на обманчивую тишину.
Бывают кулеры в камерах?
Воды — так воды.
Свен пьет принесенную воду и наблюдает за псом, находящимся как будто в сомнамбулической дымке: он озирается и оступается и вообще перемещается в пространстве, словно не узнавая его.
Выпустите покурить? И еще, найдется покурить? — спрашивает Свен.
Нет. Уже три месяца не курю, — отвечает пес, посчитав в уме.
Уже?
Это немало. — Сказал пес значительно.
Свен повторил с сомнением:
Немало. — И подумав с секунду: Разрешите спросить, сэр. Почему вы здесь? С каких пор детективы дежурят?
Пес пошагал взад-вперед от клетки — через холл мимо стола дежурного — до двери служебного помещения и обратно. Каждый раз, когда путь пролегал прочь от клетки, то он глядел через плечо, иногда пятился.
Сторонний наблюдатель, если бы его спросили, рекомендовал бы псу находиться лицом к лицу со Свеном, раз он так нервничает и ему не достает сенсорного охвата. Ну или мордой к морде.
А если так, то чего бы и не поговорить. Пес откатил дежурное кресло от дежурного стола к клетке, присел на него. Посидел. Спросил:
Вот у тебя бывало такое, что ты вдруг понимаешь, что тебя кинули?
Свен завел зрачки налево вверх. Пес отметил про себя, что задержанный вспоминает, а не придумывает.
Да, недавно. Так интересно. Конкретно, угрожая, отобрали прямо посередине улицы. Всё. — начал Свен.
Тебя не кинули, тебя ограбили, — отметил пес. Свен кивнул:
Если подумать, меня в каждой стране грабили. В Польше наебывали. Нас, потом других, и мы даже вступились за них немного.
Свен умолк. Пес тоже помолчал и сказал:
Мир такой убогий, но одновременно такой простой без ароматов и запахов. У меня, Свен Свеннсон, отбило нюх, и поэтому я остался дежурить. Ведь это вроде как главный мой рабочий орган. Это для них. А для меня все это кидок. Не то, что нюх пропал, а то, что он так долго служил. Что я успел озвереть.
Отбило? — перебил Свен, — А может насморк? Небось по наркотикам работаете? Оранж хунды часто выгорают, известная история. Зато лишний раз есть не захочешь, а, сэр? Ох, а я бы сейчас. А то у вас, как в казино,- нет часов. Сколько сейчас? Не умею терпеть голод.
Поел бы?
Поел.
Пес поразглядывал Свена, потом пробковую доску с десятком листовок ресторанов под металлическими кнопками.
Из китайского? Вьетнамского? Тайского. Тайского, приличного, как тот, в котором на прошлое Рождество… ну с кем не бывает.
Закажу. Пожалуй. Тебе. И себе. — Пес делал большие паузы между словами, видимо ведя более полную беседу внутри себя.
Через сколько привезете? — спросил он в трубку, сделав заказ. — Час?
Немало. — Раздалось из-за решетки.
Пес положил трубку и буркнул:
Не смешно.
В вашем состоянии несмешно, только это все от страха потерять рассудочность. Устойчивость. Я знаю такое. Как будто несовершенства не сами по себе, а уродуют вас как носителя целиком. Ну и что, что вы курите? Или не курите. Это вас не меняет.
Психолог, значит. Состояния, поиск устойчивости. Типа. Если человек трезв на постоянной основе, то он может иметь разные настроения, но если таковой трезв по случаю, то чаще всего он имеет неприятную злость. Или тоску. Типа вот твое устойчивое состояние? — Пес снова принялся мерить служебное помещение шагами.
Вам не кажется, что вы все время все усложняете? — обиженно сказал Свен.
А я в точку попал? — догадался пес. — Долбаный кот! — выругался он.
Пес ударился ногой о последний, самый нижний ящик стола. Сам, долбаный кот, и разверз его, и это, конечно, обидно и больно. Перед глазами пса полыхнули салюты. В этих салютах ему увиделся один замухрышка в новой желтой светоотражающей манишке с надписью «guard man», которого он чуть не сбил сегодня по дороге на службу, когда мир вдруг утратил объемность и приятную привычную предсказуемость, лишившись обонятельных измерений.
Он смотрел сначала на замухрышку как на оборванца, что было справедливо. Но увидел манишку, и лохмотья его подубрались под нее. И лишь выглядывали, как разносортное барахло из приоткрытого гадкого нижнего ящика.

Доставка.

Пес раскрыл свеже доставленные бумажные пакеты перед Свеном, зайдя к тому за решетку.
Ну чего ты? Не знаешь, чего хочешь? — спрашивал он.
Не то, что не знаю, чего хочу, а чего хочу из этого, — Свен водил рукой в пакетах. — Сычуаньский? Реально? Без морковки? Не без недостатков. Так как вы лишились нюха?
Свен выбрал и стал жадно распаковывать и расставлять перед собой коробки и сосуды и принялся жевать.
Пес сидел на скамье напротив, облокотившись о крашенную в зеленое бетонную стену.
Я запаниковал. В последнее время стали обнаруживаться картины, от которых пахнет смертью. Много картин. На таможне. У нас тоже. Контрабанда, кражи, подделки. Вал картин. Стоят что-то запредельное. Другие не видят, но я знаю, что эти картины — не к добру. От них несет смертью. Прямо фонит. Невыносимо. Я думаю это отшибло нюх. А не насморк. И не что-то там.
Свен не отвечал, жуя.
Это не соус, а бомба.. — Промычал он.
Что?
Соус.. Картины? Какое совпадение. Я знаю кое-что о картинах. Я и сам. Моя серия об одиночестве пернатых — звучала. Так вы думаете картины? Пока ничего не понятно.
Пес посидел, задумавшись, встал и подошел к дежурному столу, выдвинул нижний ящик и достал из него бутылку вина. Свен провожал взглядом его движения, когда тот не смотрел. Пес налил обоим, себе в стакан и Свену в чашку. Последний перестал жевать.
Черт его знает, только ли картины. — продолжил пес, как ни в чем не бывало. — Еще недавно загнали одну талантливую певичку-сутенершу. Вели и душили всех сначала из дальнего окружения, потом из ближнего, потом наша подсадная утка с ней спала дольше, чем это требовалось для изобличения. В общем довели ее.
Сколько?
Сколько вели или сколько спала?
Свен кивнул, отпивая из чашки.
Не скажу. — Ответил пес.
Свен не возражал. Пес помедлил:
Сколько-то. Месяцы.
Он помедлил еще. Долил вина Свену в чашку.
А в предсмертной записке начертала: «мир крут и без меня». Хотя она была очень крута.
О, я слышал! Это возмутительно. Нет?
Пес не обратил внимания на реплику Свена и продолжил:
И вот гребли под нее, копали. И оказалось, что мы не смогли бы предъявить ей обвинения. Прокурор не поддержал бы нас. И беременна она была. И вот такой ёбани — три тыщи случаев.
Оба помолчали.
Не в кассу забеременевшая сложная баба. И вот это еще. Ну и ну. Ну и ну. — Надул щеки Свен и сделал губами тппппрруу.
Пес разбавил водой остатки вина в стакане. Свен поморщился.
Ты не разбавляешь водой? — спросил пес.
Только дождевой.
Что ты выделываешься? Лишу довольствия! Тебе вообще повезло. Меня вообще домой отправляли. Но мое состояние подходило, разве что поработать, и ни на что более, как говорится. А теперь..
Зазвонил телефон.
Пес вышел с ним в коридор, телефонный провод волочился, собирая по полу мусор, застряв под ножкой стола, ножкой стула и под дверью, не дав ей закрыться.
Пес уже не запирал камеру. Свен не предпринимал попыток сбежать или даже выйти.
Пес снял трубку, сказал «Халлоу, да это я», и долго шумно дышал в коридоре.
Пусть возвращают! Мне эти сто двадцать миллионов дОроги как память. Плевать на проценты, пусть сгорят, пусть подавятся эти пенсионщики. Хуже ростовщиков. — закончил пес разговор.
Он вернулся. Сел в кресло. Устроился поудобнее. И еще поудобнее. Поискал глазами стакан.
Стоячую тишину нарушил звук мыши. Потом показалась и она. Оказалось это крыса. Она грязной серой молнией проскользнула вдоль одной из стен и скрылась, как не бывало.
Оба презрительно скривились. Когда крыса скрылась, они почти дружески посмотрели друг на друга.
Действительно, что может звучать примирительнее, чем объединяющий мотив брезгливости, скажем мы от себя.
Пес покрутил пустую бутылку, поставил рядом с собой.
Я понимаю, это охренеть как прискорбно. Но когда он был, — начал Свен, глядя в угол, в котором скрылась крыса, — каково было иметь такое супер оружие? Или что оно для тебя, проклятие?
Свен посмотрел на пса, тот усмехнулся:
Уже на ты. Ладно, ладно.. так лучше. Не знаю, Свен. Бывало хотелось отрезать себе нос.
Свен охнул.
Нет, сначала казалось легко, — быстро заговорил пес, — все казалось легко. Служба была легкой. Сначала. Я был на стороне правды, а преступники — наоборот. И мне так легко было выбирать: это правда, это неправда, это неправда, это правда. Но постепенно совершенно все отвечает простой дихотомии. Совершенно. Например, я вижу на экране монитора своими глазами, что человек входит через раздвижные офисные двери. И я спрашиваю себя: правда или неправда? Это нормально, по-твоему? И вот еще что. Получается все чаще неправда. Чем дальше, тем яснее: всё неправда, дело не в выборе. Выбор — это изобилие. Изобилие! Как вода, покрывающая острые скалы. Изобилие скрывает глубину. А когда отступает вода? Под ней может оказаться что угодно. Это страшно нервировало.
Пес попробовал плеснуть из пустой бутылки, недовольно обнажил зубы, поставил бутылку между ног под скамью, поглядел по сторонам, где что-то могло оказаться очень своевременным, найдясь. Пусть даже теплое.
Ты хотел правды. А правды нет. — Сказал Свен. — Да и в правде слишком много прямоты. А прямота груба. Честный человек не может себе позволить проявлять гибкость. Знаешь, на кого похож честный человек? На облаченных властью. Те тоже несгибаемы. И этим им как бы плевать.
Ты правду видишь как то, чему нужно давать объяснение? Или как то, что понятно всем и сразу? — спросил пес.
То-то и оно, что нет правды. Никому нихуя не понятно не то, что сразу, но и после объяснения. — отрезал Свен.
Особенно после объяснений. — подытожил пес.
Он хмурил брови, выпячивал губу, что должно было помочь ему в поиске.
Нос пса не работал, но зрительная память не подвела, пес знал: он там, там, в нижнем ящике дежурного стола.
Он подошел к столу, снова открыл нижний ящик, достал, открыл и разлил себе и Свену виски.
Свен был в восторге.
Взгляд пса тоже ожил, но ненадолго. Бутылка-то не первая, куда ей до первой по доставке удовольствия.
Ну и ладно, главное не останавливаться.
Пес сказал «Ладно».
Ладно. Закурим.
Вот это по-нашему! — заговорщицки подхватил Свен.
Из нижнего ящика стола пес достал сигареты и спички.
Свен спросил, подняв брови:
Прямо здесь?
Пес разжег сигарету и кивнул на дым:
Пусть хоть раз хоть что-то учуют.
Оба с наслаждением затянулись.
Скажи, — заговорил Свен, — а как далеко ТЫ мог учуять?
Смотря что, — ответил пес, — километры.
Немало, — улыбаясь во весь рот, прокомментировал Свен.
Оба загоготали.

Полтора.

У тебя макушка лысеет. — Сказал пес.
Некоторые из тех, кто говорили мне это, уже мертвы. — Парировал Свен неожиданно быстро. — Я так хотел сказать это, еще когда первый раз услышал про мой тонкий волос от одной домуправительницы. Прошло лет 30, и вуаля, я говорю эти слова. Или 40 уже. — Он помедлил. — С тех пор столько накопилось.. И умер ли кто-то из тех, кто говорил. Домуправительница, если только. Но что это меняет..
Ты драмахтизируешь.
Хах! Драмахтизирую! Знаешь, я недавно видел видео. В конце у актеров состоялся короткий диалог. И актриса сказала кому-то в конце, и кажется искренне, не по сценарию, так раздельно: лу-зер. Я подумал это она мне.
Да? Закадровый диалог? Такое бывает в порно?
Не знаю, я раньше не досматривал. И я не говорил, что это порно. Но и не отрицаю.
Только давай не портить сейчас. Обстановку, настроение и вообще. Погляди на нас. Все налаживается. Вроде. Мне на машину сегодня ночью крупно нагадила птица или летучая мышь, окружающее стало заметно рифмоваться. И нос этот..
Пес не выглядел как тот, у кого все вроде налаживается, но Свен выглядел и того хуже, как очень старый кот.
Свен помялся, но сдался:
Может по колесу? У меня их три, по полтора на морду.
Не. — Подумав, выдавил пес. — Так зачем тебе пропеллер?
Достаточно ли будет сказать, что моя фамилия не Свеннсон, а Карлссон. Была, я сменил. Надеюсь ты никому не скажешь — хаха — плевать. Признание.
Какое ужасное у тебя чувство юмора. — Отметил пес, наблюдая за струйкой дыма.
Пропеллер — это единственное, что осталось с тех самых времен, о которых ты, конечно, наслышан. Тебе дОроги пенсионные накопления, а мне — только он. Я и опустился, когда перестал летать.
Карлссон. Психолог, философ и художник. И с мальчиком в лучшие дни летал на крышу. Знаю-знаю, — сразу добавил он, видя, как Свен собрался протестовать, — обвинения с тебя сняли. Да не бери в голову. Я и без твоей истории натерпелся сегодня впечатлений. Мне даже показалось сначала, что я сам наконец умираю. Мне все смертельно надоело. Я знаю что-то ужасное про свое будущее. Но я решил, что кое-какой краткий эпизод буйного счастья я себе позволю.
Свен, глотнув виски и уже не морщась:
Да уж, ты и без моей помощи раскрылся. Но и обстоятельства позволяют. Тебе теперь более или менее похую на последствия, насколько я понимаю.
Пес бесстрастно обвел взглядом глазки камер видеонаблюдения. Присел на скамью. Налил себе и Свену из почти пустой бутылки.
По радио заиграла очень грустная и очень старая песня. Солировал юный мальчишеский голос.
Это тот, о ком я думаю? — спросил пес.
Карлссон кивнул и проговорил:
Плохо, страшно, тяжело и больно. Но я все равно люблю его и как певца, и как.. друга. Эх. — Карлссон сник.
Бывает. Молодость. Но ты хоть больше не паясничаешь.
Эх, — снова шумно выдохнул Карлссон.
Оранж хунд хлопнул себя по коленям, встал, потянулся и крякнул:
Ну! Ну! Только не опять! В жопу молодость, в жопу Малыша, герр Карлссон! Где мои полтора колеса, котяра? Погнали искать твой пропеллер.
С этими словами он схватил Свена за руку, сдернул со скамьи, вытащил из камеры, почти бегом бросился к двери, оставив Свена застывшим посередине помещения с раскинутыми от неожиданности руками, но налетел на нижний ящик стола, перелетел верх тормашками, приложился головой об пол, устланный кермагранитом, конвульсивно дернул /задней/ ногой и затих.

2.12.25