Имена

Я редко запоминаю имена с первого раза. Пытаюсь, но каждый раз они ускользают, будто демонстрируя, что моё намерение для них ничего не значит. Именно поэтому я не читаю списки погибших. Слишком много имён. Вот сегодня, например, в новостях сообщили о троих — сгорели в танке в Газе. Злость и досада — вот что я почувствовал. Эта проклятая война никогда не закончится.

Новости застали меня в дороге. Я ехал в Цфат. Почему? Просто потому, что мог себе это позволить. С утра отметился в бюро занятости, приложил палец к сканеру — и целый месяц свободен. Делай что хочешь. День обещал быть жарким, домой не тянуло, заняться было нечем — я сел на первый подвернувшийся автобус.

Маршрут был мне знаком, поэтому я удивился, когда автобус свернул в горы и пошёл в объезд. Никто толком не объяснил почему. Позже я узнал: друзы перекрыли трассу. Они требовали вмешательства Израиля — в Сирии убивали их родню. Там шли бои, местные банды вырезали друзские деревни, а сирийская армия бездействовала. Израильские друзы знали, как лучше привлечь внимание. Перекрытая трасса — самое действенное средство. Так что автобус шёл на час дольше. Мне, впрочем, было всё равно.

Я сидел у окна и смотрел: на аккуратные домики с зелёными ставнями, на сосновые склоны, на пасущихся лошадей… Но радости не было. К войне, наверное, можно привыкнуть. Только эта привычка неизбежно оборачивается апатией и равнодушием, от которых жизнь не становится лучше.

Цфат встретил пыльной суетой вокзала. Хасиды сидели на чемоданах, дети орали, пассажиры метались от автобуса к автобусу…

Я побрёл в центр. Подошвы прилипали к липкому от грязи тротуару. Мимо пробежали три загорелые девушки в коротких юбках, с голыми плечами. Громко смеялись. Груди под маечками прыгали, будто пытались вырваться на волю. Местные отводили глаза, бормоча то ли молитвы, то ли проклятия. Впрочем, местных было немного — за месяцы войны город будто вымер.

Я ожидал, что и район галерей будет пуст. Но туда уже начала возвращаться жизнь. Толпа школьников под охраной вооружённых солдаток топала за экскурсоводом по древним камням мостовой, разгоняя звонкими голосами вековую тишину. Владельцы галерей сперва принимали меня за американского туриста, но, узнав, что я репатриант из России, сразу же теряли интерес.

Блуждание по жаре быстро наскучило. Я сел в тени за столик кафе с видом на Мерон. Молодая официантка, не особенно церемонясь, показала рукой на улицу — если не заказываешь, уходи. Уходить не хотелось. Я заказал сок — в два раза дороже, чем в соседней забегаловке. Но было уже всё равно.

Зачем я здесь? Какой в этом смысл?

Я вспомнил свой прежний визит в Цфат. Несколько дней среди раввинов и паломников. Нас кормили, водили на экскурсии, играли клезмеры. И каждый раввин рано или поздно задавал один и тот же вопрос: сделал ли я обрезание? Меня это поражало — почему им важнее, что у меня в штанах, а не в голове? Потом я узнал: таков древний обычай — не открывать тайны Каббалы тому, кто не еврей. Но мне показалось, у этих раввинов давно уже не осталось никаких тайн.

Единственным живым собеседником оказался бомж — русский мужик, который обустроил себе угол в заброшенном доме у парка. Построил шалаш на праздник Суккот, в нём мы и сидели, говорили о философии, о духовном поиске. Он объездил всю страну, но только в Цфате нашёл покой. Здесь он и порвал российский паспорт — чтобы никто не подумал, что он не еврей. Где ты теперь, мой безумный друг? Имени твоего я не помню. А зачем? Люди здесь исчезают так же внезапно, как и появляются. И на место ушедших тут же приходят новые.

Я расплатился и поспешил на обратный автобус. Торопиться, как выяснилось, не стоило — трассу перекрыли полностью. Пришлось возвращаться через Хайфу. Несколько лишних часов дороги. Когда добрался до дома, солнце уже село.

На ступеньках сидели трое. Молодые. В форме. Курили. Смеялись. Наверное, друзья соседа — он месяцами пропадал в милуиме. Я позвал их на кофе. Двое говорили по-русски, третий оказался молчун.

Когда узнали, что я был в Цфате, засыпали меня вопросами:
— Ты заходил в винодельню, где есть вино с привкусом Каббалы?
— А видел старого раввина, который всегда поёт?
— А слышал про женщину, которая стирает имена с могильных плит? — спросил третий. — Она думает: если имя стёрто, душа свободна.

Они перебивали друг друга, вспоминая вкус местного вина, меловые рисунки, исчезающие к утру, улицу, которая находится прямо за галереей старого Вито и которой нет ни на одной карте… Они спрашивали: видел ли я? Замечал ли?

Мы сидели до рассвета. Курили. Болтали. Один рассказывал, как у него был попугай, знавший наизусть «Атикву». Второй — как влюбился в медсестру. Третий молчал, только улыбался. Им было девятнадцать, двадцать, двадцать один. Если сложить — мой возраст.

— Останьтесь, автобусы ещё не ходят, — предложил я.
— Нам автобус не нужен, — ответил один.
— Не волнуйся, — добавил другой. — Нас сейчас ждут в другом месте.

Я стоял в дверях и смотрел, как они уходят. Туман был, как в Цфате. И все трое исчезли в нём. Я почему-то сразу понял — навсегда.

Потом я долго не мог уснуть. Лежал, листал ленту в «Фейсбуке». И вдруг — фото. Трое погибших в Газе. Наши солдаты. Я узнал всех сразу. Никаких сомнений. Это были они. Те ребята, что недавно ушли. До сих пор не могу понять, что это… Мистика? Сон наяву? Рассказать — не поверят.

Сколько имён забыто. Сколько павших никто не вспомнит. Но эти трое — Шломо, Юлий и Шмуэль — останутся со мной навсегда.

© Александр Каро, 2025 год