Лучший подарок

После окончания института я подружился с компанией геологов — выпускников Московского геологоразведочного института. Нас объединяли бардовская песня и любовь к дикой природе. От них-то я и услышал впервые об Ильменском заповеднике, который они называли геологической Меккой. Он находится на юге Урала, в Челябинской области, около города Миасс. Этот минералогический заповедник был основан легендарным Ферсманом ещё в 1920-е годы. И когда я сообщил, что меня посылают в командировку на Миасский автомобильный завод, все наперебой стали звонить и советовать, что посмотреть и куда пойти.

Потом мне позвонила незнакомая женщина:
— Мне ребята сказали, что вы будете в Ильменском заповеднике. Галя, моя дочка, которая училась с ними, сейчас работает там над своей диссертацией по минералогии. Вы не могли бы передать для неё небольшую посылочку с тёплыми вещами и лекарствами?

Эта посылка была моим золотым ключиком к заповеднику: кроме музея, большая часть территории была закрыта для посетителей. Галя же после двухчасовой экскурсии по музею взяла меня в святая святых — заброшенные копи и штольни с вкраплениями кварца и ещё каких-то красных, гранатоподобных кристаллов. Она с упоением рассказывала, что это — единственное в мире место, где на небольшом пятачке радиусом в двадцать километров было найдено более 250 разных минералов: топаз, аквамарин, фенакит, циркон, сапфир, турмалин, амазонит… Восемь из них эндемичны, то есть их больше нигде нет.

Первые минералы, на которых Пьер и Мария Кюри начали изучать естественную радиацию — самарскиты — были привезены из Ильменя. Потом она показала мне образцы письменного гранита. Его ещё называют еврейским камнем: прожилки на срезе очень напоминают буквы еврейского алфавита. Настолько, что, как поведала мне Галя, на Урал приезжали специалисты по каббале, в большом количестве закупали эти камни и даже, вроде бы, расшифровали какие-то «послания»!

Причин, почему основная часть заповедника была закрыта для туристов, было несколько. Главная — вандализм: из-за парочки малоценных самоцветиков туристы прерывали и заваливали ценнейшие штольни. Кроме того, некоторые из минералов слегка радиоактивны. А радиоактивность в Союзе всегда была засекречена… Ну и наконец, бытует легенда о том, что Емельян Пугачёв спрятал на Ильмень-горе подводы с награбленными драгоценностями, и если бы не строгая охрана, гора давно бы исчезла под лопатами кладоискателей.

Была середина октября, но стояло бабье лето: тепло и солнечно. Гале надо было в три часа уезжать. Она посоветовала мне провести в заповеднике ещё часок и подняться на вершину местной горки- «оттуда обалденный вид!».

— Если остановят — меня не упоминай, а то уволят. Скажи, что был в музее и пошёл посмотреть окрестности. Не знал, что нельзя. Только, Бога ради, не собирай никаких камней: могут арестовать всерьёз. Последний автобус в город отходит от музея в пять. Если опоздаешь — иди по дороге вниз до Миасского тракта. Там грузовики ездят круглые сутки. Голосуй — останавливаются все.

— Не должен опоздать: мой самолёт в Челябинск и Москву — завтра утром. Завтра мой день рождения, и вечером меня будут ждать к столу. Будешь в столице — звони! Спасибо за всё!

Галя была права. Красиво было очень. И никого! Короче, я забыл о времени. И только когда начало темнеть и пошёл дождь, понял, что сильно опаздываю. Погода резко изменилась: стало холодно, и дождь перешёл в мокрый снег. Хорошо, что был полиэтиленовый пакет, куда я сложил документы, спички и сигареты. Возвращаться надо было вниз, но дорога стала очень скользкой. Я несколько раз падал, и идти приходилось очень медленно. Стало совсем темно. Батарейки в фонарике были на последнем издыхании, и несколько часов я шёл в основном наощупь. Я знал, что в Ильмене водятся волки и медведи, и от каждого звука становилось страшно. Я весь промок и очень замёрз.

Наконец, я услышал где-то внизу звук дизеля, и ещё минут через двадцать вышел на маленький домик, около которого стояли два грузовика с включёнными двигателями.

Здесь останавливались на ночлег водители-перегонщики. Я постучал и зашёл. Я был насквозь мокрый и покрыт плотным слоем грязи. С меня капала грязная вода. Внутри было жарко от печи и накурено. У стола сидели четверо. Вид у меня был, похоже, очень живописный — все молча на меня уставились.

— Ты кто и откуда такой красивый?

Я рассказал.

— До Миасса ты сегодня не доберёшься,- резюмировал, выслушав, мужик лет сорока а если сейчас всё не снимешь — завтра будешь больной. Давай, выходи и разувайся догола!

Он налил из чайника кипятку в ведро с водой и вышел со мной. Я с трудом разделся. Мужик полил меня ковшиком, чем-то обтёр и закутал ватным одеялом. Я зашёл назад в избу. Об оставленной одежде я на тот момент забыл. Сел за стол.

— На, пей, — сказал мне другой, помоложе, протянул кружку с самогоном и мочёное яблоко.

Я взял кружку закоченевшими руками и выпил всё сразу, не останавливаясь. Самогон был хорошо очищенный и крепкий — градусов 60–70. Где-то на задворках сознания у меня мелькнуло, что никто не поверит, что я вот так, в один присест, могу выпить четверть литра самогона. Вспомнились слова: «Маргарита покорно выпила, думая, что тут же ей и будет конец от спирта». Закусил. По телу пошло приятное тепло.

— Ух ты! Пьёшь знатно, наш человек! На, поешь, однако!

На стол поставили миску с горячим рыбным супом и полкирпича серого хлеба. Ничего более вкусного я никогда не ел. Я молча и жадно проглотил всю миску и только потом сказал:

— Спасибо.

Мужики молча курили и смотрели на меня. Протянули «Шипку». Я так же молча закурил. Самогон ударил в голову, и всё поплыло. Пытался что-то спросить, но язык заплетался.

— Ладно, потом поговорим, — сказал первый. — А сейчас отдохни малость.

И мне указали на лежанку около печки. Я затушил сигарету, не вылезая из одеяла, лёг — и тут же вырубился, как мёртвый.

Когда я проснулся, было часов девять утра. Голова, как ни странно, не болела. Только очень сухо и горьковато во рту. Никого в избе уже не было. За окном сияло солнце. Печка была ещё тёплая. Я встал. Вся моя одежда была постирана и, вместе с ботинками, досушивалась, аккуратно разложенная по печке.

Я оделся.

На столе лежали мои документы в пакете, полбуханки хлеба, в кружке — грамм сто самогона, чайник с водой, кипятильник, нож, пачка с чаем и несколько кусков сахара. Рядом, на обрывке газеты, — записка, как дойти до автобуса, и пять рублей на билет. Ни имени, ни адреса. Благодарить было некого. Я сидел, смотрел на всё это и испытывал какое-то религиозное чувство. Много позже я узнал, что в комментариях к Торе записано: «Высший уровень цедаки (благотворительности) — когда дающий не знает, кому он даёт, а получающий не знает, от кого он получает». Но тогда я об этом не знал и не думал. Несколько минут смотрел на эти дары, а потом вдруг вспомнил, что сегодня — мой день рождения. Я выпил самогон, вскипятил воду и заварил крепкий чай. Вышел на улицу. Закурил.

Настроение было праздничное. Я жевал хлеб, запивал его чаем с сахаром и думал, что лучшего подарка на день рождения я никогда не получал — и вряд ли когда-либо получу.