Любовь и холод

В нашем экспериментальном цехе был особый участок. Он назывался «Цех легковых автомобилей». Там изготавливали правительственные лимузины: ЗИЛ-114 и ЗИЛ-117. Публика видела их по телевизору — на этих шедеврах принимали парады наши министры обороны. Делали их вручную, штук по пять в год, и я думаю, что не было в мире более дорогих по себестоимости автомобилей. Там же стояли лучшие существующие лимузины — Rolls-Royce, Cadillac и Mercedes-Benz, у которых наши конструкторы усердно перенимали опыт. Но, следуя лозунгу «Впереди планеты всей!», отечественные ЗИЛы должны были, имея собственную конструкцию, не уступать лучшим мировым образцам по всем показателям — в частности, по надёжности. Поэтому в нескольких испытательных боксах постоянно тестировались новые конструкции или проверялись различные режимы в самых экстремальных условиях.

История, которую я рассказываю, связана с испытаниями системы кондиционирования для лимузина ЗИЛ-117. Кондиционер был готов, и началась его обкатка. Он должен был работать в течение месяца на различных температурных режимах. Датчики постоянно фиксировали изменения температуры, уровень шума и химическое состав воздуха в салоне.
Однажды утром произошло ЧП: обнаружилось, что в одиннадцать вечера накануне был зафиксирован необъяснимый подскок температуры в салоне — на пять градусов — которая через полчаса вернулась к заданной. Скачок был небольшим, но этого было достаточно, чтобы вызвать тревогу. Сначала решили, что это случайная ошибка, но когда на следующий день ситуация повторилась примерно в то же время, стало ясно — это не случайность.
Опытнейший главный конструктор легковых автомобилей Силин вызвал инженера по тестам Богомолова и спросил:
— Судя по изменениям температурного графика, я подозреваю, что кто-то залезал в машину во время испытаний. Вы их как запираете?
— Да, честно говоря, никак…
— Понимаешь, поскольку это правительственные машины, мы должны составлять рапорт и отправлять его в органы. А Лубянке делать нечего — они нас будут трясти два месяца, и житья не будет никакого. Давай пока шум не поднимать, а просто попробуем запереть машину, чтобы никто не мог в неё забраться. Если ситуация повторится — будем разбираться дальше.

И вот на следующий день, перед тем как уйти после второй смены домой, Богомолов спустился в бокс и запер машину снаружи. А проверяли в ту неделю кондиционер на минимальные температуры, которые, по техзаданию, должны были доходить до минус четыре градуса по Цельсию. (Только не надо спрашивать, на кой хрен в салоне такая температура: «Советский морж – самый морозоустойчивый морж в мире!»). Интуиция Силина не подвела: в машине действительно находились «злоумышленники».

******

Миша Добрынский, как и я, был студентом завода-ВТУЗа, где тоже неделю работал, а неделю учился. Он приехал из Миасса Челябинской области, где работал в ЗИЛовском филиале, и Москва оглушила и ошеломила его. Он чувствовал себя в этом огромном шумном городе чужим и потерянным. Устроился дежурным лаборантом, а фактически сторожем, в испытательные боксы. Работа была не бей лежачего, потому что ночью ничего не происходило, и можно было спать или делать курсовые. Зато весь день был в его распоряжении, и он всё время отдавал своему увлечению — коротковолновому радио. В общаге ему с его аппаратурой было трудно развернуться, но в ДК ЗИЛа был радиокружок, и там он стал заправилой и проводил всё свободное время.

Красивый, смуглый, цыганистого типа, он нравился девочкам. Но он на них не обращал внимания, потому что был влюблён.

Его тайной избранницей была Оля Кузнецова из металлографической лаборатории. Она не была красавицей, но нравилась очень многим. Признаюсь: её слегка скуластое лицо, обрамлённое распущенной копной рыжеватых волос, точёная шея и высокая грудь сильно будоражили и моё воображение. Но я уже на собственной шкуре узнал справедливость мудрости «Не спи, где работаешь, и не работай, где спишь», и никаких шашней на работе себе не позволял.

Оля жила неподалёку от нас, училась в той школе, где учительствовала моя мама, и у нас с ней были вполне приятельские отношения. По работе мне частенько приходилось бывать у них в лаборатории, и мы иногда вместе обедали в столовой. Миша с таким благоговением смотрел на неё, что Оля знала, что нравится моему приятелю. Похоже, он ей тоже нравился, поскольку она была явно рада, когда я их представил друг другу. После этого я иногда видел их обедающими вместе. Бедняга Миша, чтобы «невзначай» встретиться с тайным предметом своего обожания в столовой, приходил на завод за два часа до своей смены. То, что он не делал никаких попыток с ней сблизиться, раззадоривало её ещё больше («Чем меньше женщину мы любим…»). Как-то она мне сказала напрямую:
— Этот твой приятель Миша немного странный. Мы с ним вместе обедаем, смотрит на меня так, будто я ему действительно нравлюсь, но хоть бы раз в кино пригласил…
— Он, Оль, стеснительный. Боится, что ты его пошлёшь. Но если не возражаешь, я с ним поговорю.

Разговор состоялся в тот же день.

— Понимаешь, Яш, она — столичная. Вон какие кадры за ней увиваются: конструкторы, учёные всякие… А я — с Урала. Говорить, как ты, сладко с бабами не умею. Пригласить мне её некуда: у меня в общаге комната на троих. А в кино или в парк — не знаю, о чём интересном говорить. Боюсь, что первая встреча будет последней. А я, похоже, и правда втюрился…
— Поспешишь — людей насмешишь, а опоздаешь — ничего не возьмёшь. Девка она видная. Пока никого серьёзного у неё нет, но свято место пусто не бывает, и кто не успел, тот опоздал, — исчерпав свой запас народных мудростей на тему, я перешёл к практическим советам. — Расскажи ей об уральских красотах, о своих радиоконтактах: ты ведь со всем миром по морзянке переговариваешься! Я заслушался, когда ты мне рассказывал.

— Думаешь, ей будет интересно? Да, ты прав. После того как ты сказал, что она не против, я попробую. Но я столько ждал, что мне нужен какой-то особый случай для первого свидания. Подскажи, чем у вас, москвичей, можно произвести впечатление?

— Билетами на дефицитный спектакль. Пригласи в театр, а на что — скажи: «Сюрприз». Договорись с ней встретиться на Маяковке. Ты ведь днём не работаешь? Поезжай к трём. Там в четыре снимают бронь сразу с двух театров: Сатиры и Моссовета. Билет в любой из них — уже круто. Ещё там есть зал Чайковского, но, думаю, она не по этому делу. Цветочки не забудь купить — маленький букетик, чтоб носить было не в тягость… Обязательно проводи домой, до подъезда. На прощание попробуй поцеловать. Но не очень настырно и дальше в первый день не лезь.

Он всё сделал, как я советовал, и они договорились на первый же свободный вечер. Судя по всему, всё прошло неплохо, потому что через пару недель он обратился ко мне уже за другими советами:

— Яш, у нас всё на мази. Я просто летаю! Никогда не думал, что любовь — это так здорово! Через несколько дней я уезжаю на зимние каникулы домой. Новый год хотелось бы встретить с Олей, и я даже думал перенести билеты в Челябинск на попозже. Но она тоже уезжает с родителями в пансионат. Мы решили отметить Новый год вместе, но немного заранее. Все эти шумные новогодние ёлки нам не нужны — хочется чего-то тихого и интимного. Может, подскажешь что-нибудь?

— Даже и не знаю, что посоветовать… Может, вам куда-нибудь съездить на один день? В Ленинград, например…

Решение пришло откуда Миша никак не ждал. Шатаясь из бокса в бокс, он заметил, что машины во время испытаний не всегда закрывают. Приоткрыл одну, заглянул — и обомлел. Эти машины, предназначенные для членов политбюро, внутри выглядели как роскошные номера на колёсах. Сиденья раскладывались, превращаясь в удобные лежачие места. Затемнённые стёкла обеспечивали полный интим. Миша был поражён неописуемой роскошью обстановки и понял, что лучшего антуража для новогоднего свидания ему не найти.

На следующий день он подошёл к Оле и спросил:
— Оль, ты умеешь хранить секреты?
— Да, — с интересом ответила Оля.
— Ты завтра во сколько заканчиваешь?
— Вторая смена, как обычно, в десять вечера.
— Я хочу пригласить тебя на прощальное, перед моим отъездом, свидание. Место — здесь, на ЗИЛе, но тебе понравится. Насчёт секретов я серьёзен: если узнают — меня уволят.
— Миша, ты меня в конец заинтриговал! До последнего троллейбуса мы успеем?
— Должны. Но не волнуйся. Если опоздаем — я тебя посажу на такси или провожу пешком. Дома скажи, что будешь у подруг на предновогоднем вечере.

Миша купил бутылку шампанского, сыр, шоколадные конфеты и где-то на рынке три розочки. Всё это он спрятал в тубус для чертежей, принёс на работу и заранее положил под сиденье выбранного лимузина. После второй смены и душа к половине одиннадцатого Оля появилась в назначенном месте. Миша уже ждал. Он убедился, что никто их не видит, взял её за руку и открыл дверь в испытательный бокс. На небольшом возвышении стоял и тихонько урчал непокрашенный ЗИЛ-117, весь обвешанный датчиками и проводами. Миша открыл заднюю дверь и, подставив скамеечку, галантно предложил даме войти.

Обычные москвичи, тем более рабочие завода, никогда не сталкивались с атрибутами западной роскоши — полированным красным деревом, тонко выделанной кожей и приглушённой подсветкой. Оля обомлела и не скрывала восхищения. А когда появились шампанское и розы, она совсем растаяла. После первых глотков вина очарованная барышня сама обняла Мишу за шею, притянула к себе и поцеловала в губы.

***

Классический детектив предполагает вовлечение читателя в поиски разгадки. Так что, думаю, вы догадались: первый визит нашего Ромео и стал причиной того самого подскока температуры в графиках испытаний.

Когда на следующий день инженер Богомолов подошёл к машине, наши влюблённые тихо затаились внутри. Через затемнённые стёкла он их, естественно, не видел, а, тихонько повернув ключ, заблокировал замки и ушёл. Они из-под заднего сиденья этого даже не заметили и, убедившись, что тревога миновала, через несколько минут продолжили свои нежности.

В ту ночь проводились испытания на достижение минимальных температур, и в машине постепенно становилось холодно. Эмоции, объятия и Олина синтетическая шубка поначалу помогали справиться с неудобством, но становилось всё холоднее. Пришло время закругляться. После долгих прощальных поцелуев Миша потянул ручку двери — она не открывалась. Попробовал ещё раз — безрезультатно. Затем проверил другие двери — тот же итог. Заперто! Когда он объяснил ситуацию Оле, у неё началась истерика. Она уже видела, как родители поднимают на ноги весь город в поисках пропавшей дочери, и ужасалась будущему позору, если их утром обнаружат замёрзшими в машине. Исключение из комсомола, увольнение с работы, насмешки знакомых… Мише грозило исключение из ВТУЗа и армия, но он, как истинный джентльмен, о себе не говорил, стараясь успокоить Олю. Он прижимал её к себе, пытаясь согреть, целовал заплаканные глаза —  и вдруг, в ответ на её сетования о позоре, его осенило. Он разжал объятия, встал на колени и сказал:
— Оля, мне до тебя никто никогда не нравился. И, думаю, больше никто не понравится. А в тебя я влюбился — по уши! Выходи за меня замуж! Золотых гор и таких машин и мебели, как сегодня, не обещаю, но буду тебя любить и смогу обеспечить семью.

Ольга совершенно этого не ожидала и сразу перестала плакать.
— Миш, ты что, серьёзно? — но она чувствовала, что он совершенно серьёзен. — Ты ведь меня совсем не знаешь! Может, я стерва?
— Да нет, немного знаю. А ещё я очень хорошо знаю себя и знаю, что я тебя люблю. А если ты меня не полюбишь, то, когда страсти улягутся, сможешь спокойно уйти. Я ни на квартиру, ни на прописку претендовать не буду. Но надеюсь, что, когда узнаешь меня, тоже полюбишь.

Становилось всё холоднее. И вдруг Оля представила их со стороны: она — в кожах лимузина, в своей розовой шубке; он — стоящий перед ней на коленях, в спецовке, влюблённый брюнет… И поняла: такое случается только раз в жизни — и то не у всех.
— Спасибо, Мишенька… я… согласна. Ты мне нравишься, и я очень постараюсь тебя полюбить.

Михаил разлил остатки шампанского, они выпили за своё счастье и поцеловались. Потом, уже ничего не боясь, он перелез на переднее сиденье, включил фары и стал настойчиво сигналить. А потом нашёл кнопку сирены.

Через несколько минут в боксе загорелся свет, вбежал дежурный инженер. Он увидел Мишу, но ключей у него не было. Пришлось звонить Богомолову. Ещё через час замёрзших любовников наконец освободили. Миша взял всю вину на себя, заявив, что Оля не знала, куда идёт, и что между ними ничего не было.

Чтобы не привлекать Комитет госбезопасности и не раздувать скандал, Мише закатали выговор с занесением в личное дело и позволили уйти по собственному желанию с ЗИЛа и из института. Через месяц его призвали в армию. Оля вскоре тоже уволилась. Весной я встретил её в гастрономе: теперь она работала в Теплотехническом институте, возле метро Автозаводская. Никаких вопросов о Мише я не задавал, и она тоже ничего не сказала.А ещё года через три, я совершенно неожиданно встретил Мишу Добрынского в сквере на Автозаводской. Он был с маленькой очаровательной двухлетней девчушкой — с Мишиными огромными чёрными глазами и длинными ресницами. Мы обнялись, разговорились. Тогда-то он и рассказал подробности той ночи.
— Яш, приходи к нам в гости. Ты для нас троих, как крёстный: ведь если б не ты, моя увлечённость так ни во что бы не вылилась…
— С удовольствием. А трое — это кто?
— Я, моя жена Оля (поженились, когда я ещё был в армии) и наша дочка Муза.
— Как-как её зовут?
— Муза. Она родилась ровно через девять месяцев после той памятной ночи в лиМУЗИне.