Море, море, Феодосия

По мотивам реальных событий.
Все совпадения случайны.

— Любитесь, девки, пока молодые! — Шурочка была серьезна и категорична. Такими вещами не шутят. Ей ли не знать, как быстро все кончается. — Я замуж вышла в девятнадцать, думала, старая уже — сейчас или никогда. Муж-то у меня хороший, послушный, только не люблю я его, а вокруг столько интересных мужчин!

Оля смотрела на Шурочку с испуганным любопытством: так вот она какая бляха-муха, старушка-огневушка. С высоты Олиных девятнадцати Шурочкины пятьдесят шесть были возрастом старческим. Да и выглядела она бабулькой: седые кудряшки, красные червячки капилляров на носу и щеках, цветочки на штапельном платье, бусики.

Рядом крутился дедок в брючках с неожиданно аккуратными стрелками. Костик, Шурочкин хахаль. В Москве у Костика была старая жена, у Шурочки — муж, они дружили семьями. В сущности, Костик был хорошим мужем: когда в Мосторге выкидывали байковые халаты, непременно брал два: жене и любимой Шурёне. Так и ходили подружки-соперницы в одинаковых «жутких розочках». Дома Шура с Костей вели себя смирно — не любились за портьерой на партсобрании, как бывало, а командировки у Шуриного благоверного всё реже. Приходилось ждать лета, чтобы, наконец, предаться старческому разврату наедине. То есть на глазах всей Феодосии.

«Море, море, Феодосия, словно стал матросом я», — гнусавил себе под нос Костик, и Шурочка смотрела на него с нежностью.

— В мужике что главное, — продолжала она учить молодых,— чтобы хрен стоял и деньги были. А то иной палку бросит и пять копеек на трамвай просит.

В Олиной комсомольской душе боролись ужас и восторг: какие жуткие вещи говорит эта Александра Ивановна — коллега тёть Зины, с которой они приехали в Крым. Но, с другой стороны — она явно знает, что говорит.

Тёть Зина тоже немолода — тридцать три года и не замужем! И за всю жизнь — два любовника. Порядочная. Зина любила Козлова. Всю молодость на эту любовь угрохала, а он… Но нельзя же до свадьбы, а он… Не предлагал он руку и сердце, вот что. И в двадцать восемь Зина решилась. Не помогло. Потом был какой-то зэк с конем не то на спине, не то на груди. Вот зачем она все это племяннице рассказывала? Комсомолка и сама, конечно, была влюблена, и уже куснула пару раз запретного плода, но все-таки?

«Почему, яблоко, а не виноград? — мелькнуло в голове у Оли. На клеенке стола покачивались виноградные тени. — Может он в тот момент ещё не созрел ? А я — созрела?».

Больше всего в сексе Оле нравилось положить голову Паше на плечо, когда всё кончилось. Он пытался сказать, что у девушек должно быть по-другому, но сбивался, не договаривал. Интересно, что он имел в виду?

Хорошо, что они с Зиной разделили обязанности: Оля ходит на рынок и готовит, Зина моет посуду в холодной воде и наслаждается: неуют напоминает ей юность и Козлова.

Сегодня Оля испекла блины на старой чугунной сковородке. Ух и тяжелая!

— Оленька, ты прямо принцесса блинов, — нахваливала Шурочка, заворачивая в блин кусок селедки.- Парня своего тоже, небось, балуешь? Ты это брось! Мужчине, пока себя не проявит, чаю налила и печенье «Юбилейное» на стол, и будет. Любовь — это жадные мужики придумали, чтобы женщине не платить.

— А я верю в любовь! — Зина ловко орудовала вилкой и ножом, упаковывая в блинчик сочную мякоть дыни.

— И правильно, что веришь, — Костик налил себе утреннюю стопочку.- Я вот тоже раньше думал, а потом понял: и любовь есть, и чувства, и предчувствие… Ловко ты это! — покосился на приборы. — Мы как-то с ребятами, с премии, в ресторан пошли. Возле театра «Ромэн». Там цыганки, ну такие, — теперь на Шурочку покосился и показал глазами на дыньку, — артистки, одеты богато. В общем, приносят шашлык на шампуре. Я вилкой мясо снимаю, а оно скок и отстреливает точно в декольте цыганки за соседним столом. Я подхожу, извиняюсь, конечно, руку ей в вырез запускаю, достаю мясо. И серьги её замечаю — огромные золотые кольца. Думаю про себя: дутые, поди. Цыганка груди салфеткой промокнула, глаза подняла и говорит, улыбаясь: «Нет, не дутые».

— Ох, и мастер ты анекдоты рассказывать, — хохочет Шурочка.

После завтрака — сборы на море. Зина с Олей на пляж военного санатория, Шура с Костей —  на какой-то свой, тайный.

— Ну-ка, девки, покажитесь? Ох, хороши! А это еще что? — Шурочка ткнула пальцем в томик, выпиравший из Зининой пляжной сумки. — Ты что это сюда читать приехала? А ну выкладывай! Милая моя, нужно по сторонам смотреть, а не с книжкой на камушке. Приехала отдыхать — отдыхай: посмотрела налево, посмотрела направо…

На пляже Оля звезда. Стройная, ногастая, «глаза» третьего размера, талия — руками обхватить, улыбка загадочная. Это она о Паше думает все время, вот и улыбается. Вечером пойдет на почту, звонить, уже три дня пятнашки собирает.

— Девушка. Хотите винограда? Он мытый!

Оля подняла ладонь козырьком — а, это офицер, с которым Зина вчера познакомилась. И какой-то еще рядом, нос картошкой, — виноград протягивает.

— Спасибо.

На пляже просидели до вечера. Пообедали в столовой и вернулись — с арбузом. Потом появилась гитара, вчерашний знакомец приобнял Зину за плечи, Нос картошкой придвинулся к Оле и сидел стеснялся. Оля смотрела на море и думала, конечно, о Паше. Как он её полюбил, за что? Он такой красивый, такой талантливый, в МГУ учится. А она? Кудряшки эти идиотские, передний зуб испорчен пломбой, не улыбнешься, не поступила второй год.

— Пойдем вечером на дискотеку?- прервал раздумья Нос картошкой.

— А? Я, э, я вечером на почту, звонить, — опять улыбнувшись, ответила Оля и заволновалась: хватит ли пятнашек?

Хватило одной.

— Павлик поехал в гости к… к кому-то, в общежитие ГЗ, — проворковала в трубку Серафима Викторовна (Оля звала её Хиросима Викторовна). — Ты, Оленька, завтра позвони, к вечеру. Как отдыхается?

Голос Хиросимы улыбался — она знала, что сын обещал своей девушке не шляться по ГЗ. И вот. Не то чтобы она не любила Олю, скорее, оберегала сына от преждевременных пеленок. Сама-то стала матерью в восемнадцать, бабушкой в тридцать шесть — старшенький повторил ее стройотрядовский подвиг. Зачем это Павлику? Да и девица эта… не то чтобы их круга.

— Спасибо, хорошо, — ответила Оля, но в голосе уже блестели слезы.

Какая же прекрасная ночь была вчера! Украинская ночь ведь начинается сразу после дня. Село солнце — и ночь. Небо глубокое, звезды близко, теплая темнота звенит цикадами. Какая же вчера была прекрасная ночь! И какая ужасная сегодня! Небо глубокое, звезды близко, темнота звенит цикадами. И каждая из них кричит Оле: «Ну, съела? Принцесса!».

— Чего расстроенная — не дозвонилась? Из темноты выступил Нос картошкой, и Оля чуть не подпрыгнула. — Это тебе — вместо пятнашек, — он протянул металлическую закорючку со сплющенной гайкой на конце, — опускаешь и говоришь сколько хочешь. Пойдем на набережную?

Они прогуляли почти до двенадцати. Носа с картошкой звали Сережа, он был из Пензы, вел себя деликатно, рук не распускал, шутил по-доброму. Но куда ему до Паши! «Ух, Паша!»- думала Оля и улыбалась Сереже порочно, повернувшись левым профилем, без пломбы, крутила на пальце золотую прядь, отводила плечо, опираясь на перила… А потом ворочалась до утра: как он мог?!

— Почему глаза красные?- сощурилась Шурочка. — Ах, вот как? Не звони. Держись.

Целый день и целый вечер Оля держалась. А утром хвать сплющенную гайку — и на почту.

— Где ты была? Почему не звонишь? — чуть не кричал он.

— Я звоню, но ты гуляешь.

— Да ладно тебе, там у Тимохи дэрэ был… ну чё ты, ну ладно. Как отдыхается? Не пристают морячки?

— Морячки нет, а сухопутный офицер замуж зовёт, — приврала Оля и очень своему экспромту обрадовалась.

— Ах вот как, — голос стал ледяным. Ну, будьте счастливы!- и швырнул трубку.

На улице начался дождь, в Олиной душе — пожар: «Что я наделала? Дура! Дура! Паша!».

Лило весь день и всю ночь. Тёть Зина ночевать не пришла, и Оля одна рыдала в маленькой, на две койки, комнатке в увитом плачущим виноградником дворе.

Ну почему, ну почему он с ней не поехал? Ведь как было бы хорошо! Как там у поэта: гуляли вдоль, лежали поперёк? А все Хиросима! «Оленька, что это ты так мрачно оделась? Оленька, как ты учишься? На пятерки? Конечно, это же пэ-тэ-у!».

На утро дождь прекратился, и Оля пошла на базар. Фрукты-овощи выглядели невкусно. Какая разница, Зины все равно нет. Купив, зачем-то, абрикосов и сметаны, поплелась домой. Сияло солнце, сверкали облака, заливались птицы, горячий булыжник в душе тянул к пыльной дороге. Вот бы прямо сейчас умереть!

Оля вошла во двор и остолбенела. За столом, покрытым клеенчатой скатертью, сидел Паша. Бледный, как московская моль, красивый как бог, злой как черт.

— Ну как — замуж вышла ? — вместо здрасти процедил он.

— Н-нет…

— Собирайся, мы уезжаем.

— Погоди, погоди, давай кофе? Ты же с самолета, есть хочешь, наверное, давай блинов? Я сметаны купила!..

К Оле вернулось всё! Он тут, он любит ее, он приехал за ней, он принц!

— Пашенька, прости! Я пошутила, я обиделась! Прости!

Пашенька простил. Как не простить такую загорелую, пахнущую морем и абрикосами.

Бесконечно ласково шелестит украинская ночь. Звезды приближаются и отдаляются, зовут на небо, берут на небо. Как же прекрасен Крым! Море! Маленький тайный пляж! Как прекрасны цикады, звёзды, звёзды, боже мой!..

— Наконец-то! — сказал Паша и положил голову ей на плечо.

— Наконец-то, — сказали цикады.

— Шурёна, ты ж знаешь, я тебя всяко люблю, только детским кремом не мажь больше, ладно?- сказал Костик, выходя покурить в виноградный двор.