Ода бюрократии

«Бюрократия есть явление вселенское, она не связана ни с какой определённой политической формой». 
Н. А. Бердяев, Философия неравенства

Семнадцатого сентября 1989 года мы улетали из Москвы. Как тогда думали — прощались навсегда. Тридцать пять лет — целая жизнь. Друзья, близкие, походы, песни у костра, стихи, споры, первая любовь, родные улицы и переулки — и многое-многое, вросшее в кожу, что я для себя называл этим затасканным словом «Родина». Мы летели из Шереметьево. Последние объятия, рыдания и поцелуи. Потом прошли таможню и оказались в предпосадочной зоне. Тяжело было очень. Глядя на рыдающую жену, которая (как мы тогда думали) навсегда попрощалась с родителями, я не мог избавиться от мучительных сомнений: «А вправе ли я?».

Подошли к паспортному контролю — последнему пункту перед самолётом. И тут мне — наверное, из чисто гуманно-психологических соображений — в самый последний момент впрыснули небольшую, но эффективную порцию антиносталгина.

Родители, Лена с коляской и маленькой Юлей прошли, а меня вдруг остановили:

— Тебя нет в списке.
— Какой ещё список? Вот моя виза со всеми штампами и подписями, вот билеты. В чём проблема?
— У меня есть список всех, кто на ПМЖ, — сержант ткнул в напечатанный на машинке лист. — А тебя в нём нет. Жди, пока разберёмся. 

(Сразу в голове вспыхнули слова кота Бегемота из «Мастер и Маргарита»: «Нет документа, нет и человека»).

— Но у нас уже объявили посадку!
— А это не мои проблемы. Я действую по приказу.
— Послушайте, это какое-то недоразумение! Мы все по одной визе! Позовите, пожалуйста, старшего по званию.
— Послушай, ты! Права качать тут нечего: ты теперь без гражданства, а значит, и прав никаких! Лейтенант на обеде, придёт минут через десять. Отойди в сторону, пока я тебя назад не прогнал, а то придётся опять таможню проходить.

Мои стояли поодаль, у прохода на посадку. Я крикнул им:
— Идите в самолёт! Я догоню или прилечу следующим рейсом!

Они ушли, но уверенности, что меня пустят следующим самолётом, не было никакой. Да и когда следующий рейс на Вену? Меня слегка потряхивало. Но делать было нечего.

Минут через пятнадцать пришёл лейтенант. Сержант что-то ему сказал, кивнув на меня. Лейтенант наклонился, достал из стойки листок — как я теперь понимаю, уточнённый список. Молча поманил меня, так же молча протянул руку за документами, нашёл мою фамилию, вернул паспорт, показал рукой в сторону посадки и повернулся к сержанту. Тот, видимо ожидая «работу над ошибками», посмотрел на меня с лютой ненавистью.

Посадку ещё не закрыли, и я стремглав побежал к самолёту. Все поганые чувства — сомнения, горечь, тоска от расставаний — полностью улетучились. Я был готов начинать новую жизнь с нуля, и в этой новой жизни, как я тогда наивно верил, для безмозглой бюрократии места не будет.

Блажен, кто верует!

В первый же год в Америке я подписал больше форм и циркуляров, чем за все тридцать пять лет жизни в Советском Союзе. И это — не считая чеков. Каждый визит к американским врачам сопровождается заполнением длинных и нудных анкет. Эти анкеты никто никогда не читает. Знаю доподлинно: много лет подряд — сперва по ошибке, потом сознательно — на вопрос “Are you pregnant?” (“Вы беременны?”) я отвечал большим жирным “Yes!”. Я прикинул: если бы это было правдой, я уже был бы матерью тридцати детишек. И это — без двойняшек.

До прошлого года никто ни разу не заметил. Зацепили меня с моей тридцать первой беременностью у… стоматолога. Причём не люди — компьютер. Офис был продвинутый, и отвечал я на экране. Ко мне подошла озадаченная медсестра, которая должна была делать рентген, и, заикаясь, стараясь соблюсти политически-сексуальную корректность, спросила:

— Вы либо ошиблись, либо не полностью ответили на вопрос “Are you pregnant?”
— Хм. Почему вы так решили?
— Потому что в случае утвердительного ответа вы должны указать срок беременности. От этого зависит доза облучения.

(Мысленно я восхитился её выдержкой: ни борода, ни бас, ни одежда не позволили ей усомниться вслух в моих детородных способностях.)

— Да, вы правы, это ошибка. В мои семьдесят уже не забеременеть…

На этом я свой тридцатилетний эксперимент закрыл.

Как-то я рассказал об этом в компании друзей. Одна из гостей, врач, заметила:
— Вы со своим сарказмом сильно отстали от жизни. Сейчас термин «беременная женщина» настойчиво рекомендуется заменять на «беременный человек».

Незримый дух совковой бюрократии сопровождал меня все тридцать пять лет в Америке. Последний шквал бюрокрадиотизма обрушился на меня уже сейчас, в 2026 году, во время покупки дома. Нам пришлось оформлять кредит. Положенных двадцати процентов на первоначальный взнос у нас не было, и 180 тысяч пришлось занимать у дочки. Но банк «хочет» быть уверен, что вы вносите собственные средства и что, если перестанете платить, на доме нет долгов, и банк сможет легко и непринуждённо забрать жильё. Поэтому дочка оформила дарственную — мол, никаких возвратов не ожидает. Мы переписывали её четыре раза.

Наконец, нужно было доказать, что имевшиеся у нас 180 тысяч действительно пришли от дочки, а не образовались на счёте сами собой или в результате контрабанды наркотиками… Это было легко: четыре перевода на 30, 50, 80 и 20 тысяч шли подряд в течение четырёх дней. Но мне позвонил обескураженный брокер:

— Они не видят там 180 тысяч и принять не могут.
— Погоди, там же четыре перевода: 30 + 50 + 80 + 20 — это и есть 180!

Через пять минут:
— Они требуют увидеть число 180 тысяч. Иначе не пройдёт.

Я выругался, хотел послать всех далеко и надолго, но меня осенило: своим корявым почерком под распечаткой я написал: 30 + 50 + 80 + 20 = 180. Поставил подпись и дату.

Ещё через несколько минут — звонок:
— Ну вот видишь: можешь ведь, когда хочешь. Теперь всё отлично!

Я промолчал. А про себя подумал: «Хватит вам, братцы, придуриваться! Переходите на родной русский язык!»