Ольга Романова: «Не думайте ни о чём — просто пишите»

Вы знаете, что в России можно сажать детей? Владимир Путин подписал закон о снижении возраста уголовной ответственности за диверсионные преступления с 16 до 14 лет. Закон вступил в силу 18 ноября прошлого года. На практике это означает, что любой ребенок, как минимум, может оказаться участником «оперативной комбинации силовиков» и получить реальный срок. На вопросы творческого содружества «Игла» отвечает основательница и глава фонда «Русь сидящая» Ольга Романова.

Политическая составляющая и возможный протест

Россия «беременна» протестом, и возглавить его может человек типа Гиркина или осуждённого сейчас генерала Попова

— Ольга Евгеньевна, в России стали массово привлекать к уголовной ответственности детей за терроризм, экстремизм, антивоенные действия, о каких цифрах сегодня говорит статистика?

— На сегодняшний день порядка 300 детей числятся в списках Росфинмониторинга. Но оттуда выбывают подростки, которые достигли совершеннолетия. И если человеку исполнилось 18 лет и один день, — то что? В Забайкальском крае арестовали и осудили Любу Лизунову и Сашу Снежкова — они написали на стене гаража «Смерть режиму». Любе было 16, а Саше 19 лет. Их осудили и отправили в колонии. И тут суд признаёт их телеграм-канал, где было 90 подписчиков, экстремистской организацией, и сейчас Любу и Сашу будут пересуживать. Нам как их считать? Как разных людей? Как разные деяния? Поэтому я считаю, что в общий список необходимо включать и такие пограничные случаи.

— Во всех подростковых экстремистских делах есть политическая составляющая?

— Несколько дней назад в Тверской области дали семь лет колонии четырнадцатилетнему подростку. Мальчик никого не убил, не зарезал, не изнасиловал. Он пытался поджечь военкомат. Это заключалось в том, что у него в рюкзаке была канистра. Это политическая составляющая? Дело в том, что подростков обычно заставляют признать, что за ними стоял украинский куратор. Потому что считается — наши дети, наши подростки, выросшие в нашей стране, до такого сами не додумаются, только под мучениями со стороны «злых дядек».

— Какой-то серьезный протест в России возможен?

— Вы знаете, рано или поздно, проявят себя вернувшиеся с войны офицеры, проявит себя оставшаяся интеллигенция, проявят себя прочие силы, которые в свое время поддерживали бунт Пригожина. Я думаю, что все себя проявят. Вопрос как? И вопрос когда? Пока я вижу, что Россия «беременна» протестом, и возглавить его может человек типа Гиркина или осуждённого сейчас генерала Попова — страшно популярного в армии.

— И в других силовых структурах зреет протест?

— Зреет, конечно, но там пока идет борьба между ведомствами. ФСБ против МВД, МВД с ФСБ против Следственного комитета, все вместе против Прокуратуры. И все они накидываются на Минобороны. На днях посадили полковника из вполне важного центрального аппарата Министерства обороны. И что интересно, он целый год делал донаты ФБК, уже после того как ФБК была признана экстремистской организацией. Причем это не какая-то подстава, он действительно делал это сам.

Я вполне себе записываю в сторонники войны и людей аполитичных — тех, кому всё равно, идёт война или нет.

— Какой процент населения поддерживает войну?

— Поддерживать Путина и поддерживать войну — это разные вещи. Кто-то не поддерживает Путина, потому что он, по их мнению, слишком мягкий, а надо бы пожестче. Кто-то не хочет воевать, не поддерживает войну, но при этом не согласен её прекращать на условиях Украины. Вуаля — «отдайте землю». Это тоже поддержка войны. Я, например, вполне себе записываю в сторонники войны и людей аполитичных — тех, кому всё равно, идёт война или нет. Если считать так, то их будет больше восьмидесяти процентов.

— Что родители должны сказать своим детям, чтобы уберечь их от тюрьмы по политическим мотивам?

— Я не педагог, я не знаю, но, в принципе, если есть такая возможность, стоит уходить из школ на домашнее обучение. Понятно, что не у всех есть такие возможности. Опять же, наверное, проще уехать — кому это по силам. Вам тяжело — да, но зато дети будут свободны во всех смыслах этого слова.

Эмиграция и российская оппозиция

— В следующем году будет десять лет, как вы уехали из России, это было тяжело?

— Нет, я уезжала легко, потому что я планировала пересидеть пару месяцев. Поэтому я уезжала легко. А вот принять, что это навсегда, — было тяжело. Сейчас я уже точно знаю, что не вернусь. Я не хочу встречаться с людьми, которые потеряли человеческий облик: с людьми, призывающими бомбить Украину, и даже с теми, кому война просто неинтересна, кто не хочет об этом знать. Я не хочу иметь с ними ничего общего. Даже если всё будет хорошо, я, конечно, приеду обняться со своими — прежде всего с теми, кто остался в России, но это будет именно поездка, а не полноценное возвращение.

— Правильно я понимаю, что вы не верите в прекрасную Россию будущего?

— Боже упаси, нет, конечно.

— Во Франции за последнее время было три случая самоубийства среди людей, которые уехали из России…

— У многих нервы не выдерживают, — мир несправедлив. Сейчас из Германии депортируют троих — наших. Да, будут суды, но всё равно мы ничего не можем сделать. Депортируют в третьи страны. Наверное, нужно тщательнее выбирать страну для переезда, потому что, как мне кажется, и Франция, и Германия, и тем более Америка — они для россиян закрыты. Я понимаю, что гораздо больше опасности, не знаю, в Казахстане, Кыргызстане, Узбекистане, но надо устраивать себе жизнь там, где ты оказался — ничего не поделаешь. И, наверное, не искать лучшей жизни там, где всё в любой момент может обернуться против тебя. Америка — яркий пример. И лучше уж в конце концов быть барменом, айтишником или таксистом — кем угодно и где угодно: в Ереване, в Баку, в Бишкеке, в Алма-Ате, — чем сидеть полтора года в американской иммиграционной тюрьме во Флориде.

— Почему наша оппозиция в изгнании так нелепо выглядит?

— Так было всегда. Эмиграция — если почитать многочисленные воспоминания о том, что было сто лет назад, в Берлине, в Лондоне, в Праге, в Белграде, где угодно — то увидишь, что костюмы чуть-чуть поменялись, всё остальное осталось тем же самым. Это такая штука, которая всегда сопутствует эмиграции. И здесь, к сожалению, ничего не изменилось. Самое главное — чтобы никого не постигла судьба Василия Шульгина —  всё остальное можно пережить.

— Как вы думаете, Евросоюз понимает, что происходит на самом деле?

— Уровень понимания в Польше, Литве и Португалии разный по понятным причинам. Правительство Португалии ни при каких обстоятельствах не рассчитывает, что в Лиссабон войдут русские танки, а правительство Литвы об этом думает каждую секунду. Получается, что чем восточнее страна, тем лучше она понимает происходящее, чем южнее и западнее страна, тем меньше понимания.

— Русские танки пойдут соединять Калининградскую область с Россией?

— В докладах НАТО говорится, что до 2030 года такое обязательно произойдет и я уверена, что так оно и будет. Если, конечно, Путин останется у власти. Будем надеяться, что не останется. Слушайте, у нас с вами столько поводов будет для радости — Лукашенко, Трамп, Эрдоган, Путин. Сплошные поводы для оптимизма.

Театр и литература

…начинаешь очень сильно ценить свободу, которая всё-таки есть и за которую стоит побороться.

— Какие еще поводы для оптимизма есть у тех, кто уехал?

— Большое чудо, что мы живы, здоровы, не сидим в тюрьме и находимся в более-менее благоприятных условиях. У нас, в общем, вполне себе есть какое-то будущее. Оно во многом зависит от нас. Да, оно гораздо более тяжёлое, чем могло бы быть в России, но этого «могло бы» уже нет. И чего сейчас об этом жалеть, когда в России альтернатива и так понятна. Согласитесь, — уже хорошо. А потом, в какой-то момент начинаешь сильно ценить свободу, которая всё-таки есть, и за которую стоит побороться. Есть возможность думать, есть возможность писать, есть возможность снимать, а самое главное — говорить. И есть возможность не участвовать. И есть возможность участвовать. Это тоже дорогого стоит.

— В прошлом году у вас вышла книга под названием «Игра в бутылочку». Как написано на одном специализированном сайте «политический триллер с элементами рубилова», для кого вы ее написали?

— Для себя — чтобы что-то отрефлексировать и разложить по полочкам. Книги вообще пишутся для себя, не для читателей. К тому же читателей сейчас днём с огнём не найти. Конечно, ты стараешься увлечь того, кто будет читать твоё произведение, но по сути ты просто выкладываешь свои записные книжки: чтобы не забыть какие-то выражения, какие-то мысли. Планирую ли я следующую книгу? Честно говоря, где-то, наверное, четверть уже написала, но сейчас у жизни настолько богатая фантазия, что моя фантазия за ней не успевает.

— С литературой понятно, а зачем вам театр?

— Это был один моноспектакль «Фрау. Репетиция», который пришлось повторить раз двадцать пять. На самом деле я с самого начала думала: «Начала — и хватит». Но так получилось, что людям спектакль понравился, и меня стали звать снова. Сейчас я уже взбунтовалась: «Всё, хватит, давайте закопаем стюардессу окончательно». Ну сколько можно одно и то же? В этом, кстати, и разница между театром и телевизионным эфиром. В театре приходишь и видишь, как люди выкладываются. Они делают одно и то же каждый день, но так, что каждый раз это впечатляет. В нашей работе это ощущается особенно остро — особенно когда повторяешь одно и то же снова и снова.

— И последний вопрос: альманах «Игла» публикует произведения политзаключенных, пытается поддержать их в переписке. Если можно, дайте пожалуйста совет, чем еще можно им помочь?

— Вы знаете, меня совершенно поразил рассказ политзаключенного Григория Куниса. Совсем недавно, в декабре 2025 года, он смог вырваться и успел уехать. Я увидела у него в Facebook очень красивый, открыточный вид вид с горы на море — Черногория. И он пишет: «Я не могу поверить своим глазам, я нашёл это место, я стою на этой точке». Однажды совершенно незнакомая девушка прислала открытку с этим самым видом из Черногории. И почему-то эта открытка стала для него чем-то особенным — я даже себе поставила цель рано или поздно тоже туда попасть. Эту открытку у него отнимали, срывали со стены, во время обысков с ней происходили самые разные вещи. Он всё время её отбивал. Григорий до сих пор не знает, как связаться с этой девушкой. И вот теперь он пишет, что эта открытка в самый тяжёлый момент спасла его. Он приехал в это место, сверяется с открыткой — перед ним тот самый вид, который в заключении поддерживал и спасал его. Мы просто не можем знать, как в других условиях что-то отзовется в человеке и поможет ему сохранить веру — веру, которая, надо сказать, в итоге победит. Поэтому просто пишите. Не думайте ни о чём — просто пишите.

---

Краткая биография

Ольга Евгеньевна Романова — российская журналистка, писательница и правозащитница. В 2008 году она основала фонд «Русь сидящая», который оказывает помощь заключенным и их семьям. С 2017 года живёт в Германии. Выступает против войны, политических репрессий и уголовного преследования по политическим мотивам. Регулярно комментирует ситуацию с правами человека в России, в том числе в отношении подростков и уязвимых групп.

---

Другие интервью автора:

Сергей Плотов: «Я ухожу в свою внутреннюю Монголию и пишу пьесы»
Михаил Казиник: «Искусство — это защита цивилизации!»
Рома Либеров: «Война заново ставит огромное количество гуманитарных вопросов»
Анна Виленская: «Белые эмигранты тоже были уверены, что ещё немного — и они вернутся домой»