Оскар

…К ней камеристка приставлена, – пояснил Коровьев, – и тридцать лет кладет ей на ночь на столик носовой платок. Как она проснется, так он уже тут. Она уж и сжигала его в печи и топила его в реке, но ничего не помогает. <…> С синей каемочкой платок.

М. Булгаков, “Мастер и Маргарита”

— Я вызываю вас на дуэль, — маркиз Форлипополи срывается на фальцет. Выхватывает шпагу, а шпаги-то и нет — рукоятка с обрубком. Неуклюже разворачивается всем телом — словно отдельным от завитого парика и расфуфыренного камзола, — к издевательски улыбающемуся графу Альбафьорите. Прекрасная хозяйка гостиницы Мирандолина спешит их разнять.

А когда после прогона маркиз вытирает влажной ватой пудру, и из-под нее постепенно проглядывает неизменно краснощёкий Оскар, я заглядываю в его глаза, отраженные в зеркале гримерки.

Иногда он провожает меня до дома. Последний троллейбус катит нас по промозглой улице Роз. Так она и называется, эта улица. Недолго катит, мы никогда не успеваем договорить.

Оскар — брюнет лет восемнадцати — прямая противоположность своему венценосному имени. Угловатый, временами нелепый, с дефектами дикции и негнущейся спиной. Тот самый человек, который аршин проглотил. Апоплексический румянец на щеках довершает образ бедолаги, от которого можно ожидать самых неловких коленец. При этом он не строит иллюзий о своей внешности, и охотно шутит в свой собственный адрес.

Оскар входит в основной состав нашего театра-студии. В состав небожителей. Они блистают на подмостках, божественно поют, бренчат на балалайках, танцуют, дудят в дудки. А я — ученица 10-го ”А” — экспериментального класса с театральным уклоном.

Наш театр околдовывает: внезапно вспыхивающие тайные романы, разговоры репликами из спектаклей — мир поделен на “своих” и тех, кто не в курсе, — Воланды и Федоты, мгновенно превращающиеся за кулисами в Дим и Саш. Кот Бегемот, молнией перемещающийся за задником, чтобы возникнуть перед зрителями из противоположной кулисы. И ни с чем не сравнимая атмосфера закадычности.

Обычно главных ролей молодняку не дают. 10 “А”, как правило, в массовках или на подхвате в цехах. Однако наш бог — Хармелин — сходу предложил мне попробоваться на Лялю в “Дорогой Елене Сергеевне”. Это та девчонка, которую насилует её однокашник на глазах у училки.

Я потеряла роль, еще не приступив к первой читке. Ко дню рождения бабуля подарила мне хрустящую банкноту приятного ежевичного цвета. На этот злосчастный четвертак я сдуру купила самый дорогой коньяк, который только могла сыскать в центральном магазине “Вина Молдавии”.

Алкоголь мне на самом деле не нравится, но как атрибут взрослости… Хотела угостить наших театральных. Двадцать первого декабря — мне стукнуло шестнадцать — притащила бутылку в театр, а там — темно и пусто! Один Оскар сидит на антресолях в реквизиторской, мастерит шляпу.

• Привет! А где все?
• Привет-привет! Снегурят в Доме офицеров.

С ним-то мы коньячком и попользовались. Крепкое я пила впервые в жизни. Оскар по-товарищески доволок до дома. Я исчезла с радаров на пару дней, не явилась на читку и репетицию.  Отлеживалась дома, мама с пониманием носила мне в комнату влажные полотенца. Даже врача участкового вызвала на дом, мол, приболела дочурка. Доктор деликатно косил глаза на распахнутую форточку. Сквозь нее почти видимыми кольцами уплывало в морозный воздух спиртуозное амбре. Он царапал на бланке мои имя, фамилию, возраст. Шестнадцать, исполнилось вчера? С укоризненным вздохом выписал общеукрепляющие витамины. Больше вопросов не задавал.

Когда я привела себя в порядок и обрисовалась в театре, не посмела взглянуть Хармелину в глаза. Подвела товарищей. О пробах на роль речи больше не шло.

После этого случая мы сошлись с Оскаром ближе. Решили делать совместную сценку к новогоднему капустнику. Из троллейбуса перекочевали в мой подъезд. Часами простаивали там в потемках, обсуждали сценарий и действующих лиц. Курили одну за другой, прикуривая от предыдущей. Всегда одну на двоих. Мы пребывали в гармонии с подъездом и с собой. Батарея была едва теплой, мы норовили прильнуть друг к другу боками. Оба делали вид, что не замечаем. Мимо то и дело мелькали тени соседей. При каждом вновь вошедшем в подъезд мы затихали, до тех пор пока незваный гость не исчезал в жёлтой пасти лифта. Иные подолгу скреблись у своих почтовых ящиков, перебирая в потемках ключи, с подозрением поглядывая на нас. И их в конце концов проглатывал лифт. Наши лица освещались на пару секунд его тусклым светом, потом агрегат, дребезжа, смыкал свои тонкие резиновые губы, и мы вновь погружались в комфортный полумрак.

Становилось совсем поздно. Расставаться не хотелось. Мы находили всё новые и новые темы, лишь бы продлить время вдвоём. Спускалась мама, глядела на нашу идиллическую парочку в сизом сигаретном дыму, звала домой, приглашала Оскара зайти. Он вежливо отнекивался. Подниматься ко мне на восьмой мы и не помышляли. Там — яркий свет в комнатах, чай, политес.

С каждым проведенным в подъезде вечером, сюжет номера для капустника становился всё отточеннее, всё смешнее — нас буквально крючило от колик. Оскар сочинял на ходу. Резко, как птица, поворачивал голову и останавливал её в новом неожиданном положении, разыгрывал текст по ролям. Он здорово умел подделывать голоса. Мне нравились его пародии. Его неладно скроенное тело с повадками деревянного буратино действительно жило отдельно от души. От души большого артиста.

Я смеялась в голос. К его видимому удовольствию.Так весело мне никогда не было. Вконец обессилев от хохота, склонила голову ему на плечо. Зажмурилась. Ждала. Глаз не открывала, растеклась вдоль его теплого тела — и затаилась…

— А в этот момент на сцене появляется лошадь в яблоках! — (Господи, он всё о капустнике!) Я слышу слова через его мышцы, и шелестящий рукав куртки, по которому распласталась моя щека. — Спишь, что ли? Лошадь сошьём из занавески…

Робеет сильно. А когда улыбается — добро и грустно одновременно, — я знаю, — он всё про нас понимает. Я знаю, это всё из-за зубов. Он их стесняется: выросли криво. И странная штука — собственные зубы, а мешают человеку выговаривать слова. А еще у него выпадение правого медиального мениска… Ходит он и вправду будто на ходулях.

К капустнику мы бросили клич моим праздношатающимся однокашникам — по сценарию нам нужны еще четыре человека. Объяснили сюжет, распределили текст. Я взяла на себя режиссуру. Сам Оскар был центральной фигурой, его партия — выживший из ума генсек, раздающий награды направо и налево. Всякие паралитики у него получаются великолепно — фактура так и ложится. Лошадь тоже вышла комичной. И хвост мы ей приделали отменный — из метёлки.

Отрепетировали мы своё детище всего один раз. Нам выпало выступать первыми, так распорядилась жеребьёвка. Публика не разогрета, но благожелательна — все свои. Я заняла место на галёрке.

И вдруг, о боже! Что это?! Из глубины зрительного зала, с первых же фраз, наш номер, показался чудовищно тупым! Тряпичная лошадь — Наташа и Света — идиотически заблеяла. Как на беду отвалился хвост, Оскар споткнулся, чуть не свернув шею. Кто-то начисто забыл текст. Началась неуклюжая импровизация с фальшивыми интонациями. Я все сильнее хотела провалиться сквозь землю. Уже не смотрела на сцену, а насильно удерживала взгляд на собственном ботинке. Галиматья и жалкая самодеятельность! Наши блестящие фантазии, рождённые в романическом возбуждении в потёмках подъезда, обернулись нежизнеспособными уродцами при свете рампы. Страшно представить, что последует за окончанием этого говнономера! Невыносимо смотреть дальше! Метнулась к выходу.

В гардеробной рывком развязала узел шапка-куртка-шарф. Поспешно натягивая варежки, бросила взгляд в зал сквозь дверную щель. Мой блистательный Оскар, мой весёлый соавтор продолжает сражаться за нашу идею как лев. Шамкает и бормочет — вылитый генсек — как всегда гениально. Но это уже не спасает общую картину. Позорняк!!!

Сбегая по лестнице, краем глаза успеваю зацепить закуски и выпивку в праздничной гостиной. Не для меня! Непередаваемый шарм театральных посиделок сегодня не для меня.

Прибежала домой, хлопнула дверью, накрылась одеялом с головой. Сказала матери, кто бы ни позвонил — меня нет дома.

Звонок настиг меня на следующий день:

— Прости меня, Бетта, — он помолчал, словно давая мне время для ответа. — Это я втянул тебя в эту глупость. Мы можем увидеться?

Я спустилась вниз, к теплой батарее, отполированной нашими задницами. Мы молча курили, по обыкновению одну — передавая её друг другу. Дневной свет обнажал грязь подъезда.

— Бет…

— Чего?

Он по-птичьи закидывает голову назад и начинает торжественно декламировать:

— Застыли ели в карауле,
Синь неба мирного ясна.
Идут года. В тревожном гуле
Осталась далеко война.

— Ааххуительно, — я выдыхаю серые завитки дыма, вплетая их в солнечные лучи, пробивающие подъезд насквозь.

— Но здесь, у граней обелиска,
В молчаньи голову склонив,
Мы слышим хруст колен мениска
И рвущий душу медиальный срыв.

— Сам придумал? — На душе теплеет: меня простили, возвращаюсь к жизни после позора.

— Бет, ты новый год где будешь встречать?

************************************************************************************

Девяностый год мы встречали на квартире у одного из наших театральных. Веселье вокруг шло полным ходом. За несколько минут до полуночи Оскар пошатываясь, зашёл на кухню, где я курила. Апоплексический румянец был вполне апоплексичен. Щёки пылали багрянцем. Набрался он по-взрослому, даже не дождавшись боя курантов. Таким я его еще не видела.

— Посиди со мной, — он сел на табурет напротив, и протянул ко мне руку. Но словно забыв куда он ее тянул, забрал ее обратно. Оперся локтем о стол, свесил голову на грудь и закрыл глаза. 

• Пошли в комнату, — произнёс он, обращаясь к собственному пупу, не открывая глаз.

Я вела его под локти в единственную комнату, остававшуюся пустой и темной, под звуки гимна Советского Союза, которые раздавались из праздничного ТВ-ящика. Неверной походкой он проследовал к дивану, проступавшему жесткими углами из полумрака. Лёг лицом вверх, прямой как жердь. Прощание в Колонном Зале — ни дать, ни взять. Я присела рядом. В темноте он нащупал мою руку, забормотал. В соседней комнате хлопнуло шампанское, раздались крики “Урраа”. Затем краткий миг тишины — осушали бокалы. И потом — магнитофон на полную громкость.

В это мгновение за неосвещенным окном крупными хлопьями повалил снег. Так красиво…

Я глядела на лицо своего румяного друга, который отчебучил очередную неловкость в пафосе новогоднего момента. Мне нравился мой вынужденный перерыв на этом празднике жизни. В сердце плескались нежность и спокойствие.

— Я люблю тебя, — вдруг выдохнул он в темноту. По законам жанра должен был последовать поцелуй. И я была готова. Но не весь мир — театр, и мы порой — никудышные актеры. Оскар отвернулся к стене и заснул.

Остаток новогодней ночи я просидела около него в темноте. Выходить, пить, танцевать не хотелось. Мне было интереснее сидеть рядом с этим чудаковатым парнем, который не стремился завладеть моим телом. Который, пусть совсем не галантно, признался мне в своих чувствах. Его сопение в темноте оказывало на меня успокаивающее действие. Мне было приятно охранять его сон в эту ночь.

Когда под утро стали расходиться, разбирать куртки в залитой электрическим светом прихожей, каждый считал своим долгом похлопать изрядно помятого Оскара по плечу, и тут же с прищуром улыбнуться в мою сторону. Мол, знаем-знаем, темнота — друг молодёжи. Я отвешивала хитрые улыбочки с беспечным сонным прищуром в ответ: «Пусть их освищут меня, но зато я в ладоши хлопаю дома себе, как хочу”… Гораций. Сатиры, 1, строки 66–67, на прошлой неделе по сценической речи проходили.

************************************************************************************

На зимних каникулах Оскар как в воду канул. Признался и оробел, новый год дурацким получился. Наконец, после осточертевших праздников — первое сборище наших в театре. Ставим “Мастера и Маргариту”. Мне досталась маленькая, но мистическая роль Фриды. “…Это была молодая женщина лет двадцати, необыкновенного по красоте сложения, но с какими‑то беспокойными и назойливыми глазами…” Всего лишь первая читка, а Оскару уже ищут замену на его роль Ивана Бездомного. Ему из ОВИРа пришло разрешение на выезд…

Ранняя весна, по потемневшим за зиму стволам деревьев неслышно восходят соки. У входа в театр — смех и дым коромыслом. Мы выстраиваемся в шуточную шеренгу, грудь колесом, в легко накинутых на плечи курточках и кофтах, докуривая на ходу. Хармелин стоит в начале шеренги, по обыкновению сильно склонив голову на бок, и отступив полшага в сторону, чтобы видеть всех. Он улыбается и щурится на солнце. Задумчиво разглядывает нас грустными, цвета черной вишни, глазами, отпускает ироничные замечания по адресу то одного, то другого, называя нас по фамилиям. “Бетянина, сигарета — суррогат мысли. Бросай”, — обращается он ко мне.

Его неизменный спутник — Рома, ученик мастера — орёт “Равнясссь! Смирно!”, и нажимает кнопку записи на новехонькой японской видеокамере. Он делает панораму по улице Роз, затем наводит фокус на Оскара.

Оскар начинает своё шествие с конца шеренги, нарочито хромая, приволакивая правую ногу словно деревянный протез. Он останавливается около каждого человека в строю, по военному отдаёт честь, и вступает с ним в краткий импровизированный диалог. Кому-то даёт напутствия голосами разных людей, от кого-то выслушивает пожелания сам, с кем-то получается лихой развеселый обмен репликами. Шеренга взрывается дружным хохотом. Мы провожаем его на ПМЖ в Германию.

Подходит моя очередь обменяться с Оскаром прощаниями в шеренге. Он останавливается напротив, наши глаза встречаются, он желает мне здоровья в личной жизни голосом знаменитого на весь мир старого маразматика на потеху всем присутствующим, треплет меня за щеку как пионерку Катю Лычёву.

Лишнюю секунду задерживается взглядом в моих глазах. Потом подбирает свою костяную ногу, поворачивается вбок всем телом как будто у него продуло шею, и идёт дальше. Он здорово насмешил всех этой пародией. Под смех и аплодисменты, он еще раз оборачивается. Мы встречаемся глазами. 

У него так всегда: тело — отдельно, а душа — отдельно.