Пересменок

События, описанные ниже, не происходили на самом деле, или, по крайней мере, автору ничего об этом неизвестно. Сходство с реальными лицами является случайным и непреднамеренным.

Пионерлагерь. 80-е

Последний день смены

Он
В детстве я проводил летние каникулы в пионерских лагерях. Мне даже всякая пионерская муть не отравляла то, чем мы там занимались. Футбол, настольный теннис, волейбол, плавание — спортлагерь без советского тренировочного режима. Постоянные соревнования между отрядами, стремление попасть в первую или хотя бы во вторую сборную лагеря, чтобы сразиться с другими лагерями на спартакиаде! Что может это затмить!

Только одно — пересменок. Это удивительные несколько дней между сменами, когда старая смена закончилась, все разъехались, а новая ещё не началась. Те «пионеры», кто остался в лагере (я был одним из них — мне было далеко ехать туда-обратно) и пионервожатые, оставшиеся с ними, жили без какого-то ни было режима, без тихого часа, линеек, пионерских галстуков — как группа друзей разного возраста на отдыхе! Испытав это впервые лет в 12, я не мог дождаться следующего сезона.

В 14 лет — уже выйдя из пионерского возраста — я поехал в пионерский лагерь в последний раз. Снова на две смены и снова с пересменком. Лагерь был под Ленинградом. Я там был уже в третий раз и, как ветерана, меня выбрали членом совета дружины. Это хорошая должность — делать особенно нечего, но во время тихого часа совет дружины любил проводить собрания. А что может быть лучше, чем сбежать с тихого часа, когда все твои друзья должны притворяться, что спят! Даже если вместо этого ты сидишь в кабинете с портретом Ленина на стене.

Единственная более-менее реальная обязанность члена совета дружины была заместить председателя совета отряда на ежедневной линейке в случае болезни. Так как это бывало редко, я об этом не беспокоился. Но в последний день первой смены это произошло. Мне нужно было подойти строевым шагом к председателю совета дружины, отрапортовать, отсалютовать, вернуться к отряду — и ничего не перепутать. В добавок ко всему заболела наша пионервожатая и её заменила другая.

Она
Я впервые оказалась в пионерлагере не пионеркой. После первого курса мы должны были поехать в стройотряд, но я заболела прямо перед медкомиссией, и мне предложили поехать на месяц (на одну смену с пересменком) в пионерлагерь. Чтобы быть пионервожатой, нужно было закончить курсы, на это времени уже не было, и мне предложили должность звукооператора в радиорубке.

Позиция мечта! Обязанностей было немного, зато была своя собственная комнатка, даже с диванчиком для отдыха. И никаких пионеров — не за кем следить, некого развлекать и воспитывать!

Время от времени меня просили заменить кого-нибудь из пионервожатых, и я охотно соглашалась — было интересно посмотреть на себя трёх-четырёхлетней давности.

В последний день смены меня попросили заменить пионервожатую в старшем отряде, да ещё и на последней торжественной линейке. Парнишка, который должен был отрапортовать «отряд построен…», тоже был назначен в последний момент на замену, и порядком волновался. Я посмотрела на него и что-то меня подтолкнуло перевязать ему галстук. Наверное, он и так бы проскочил эту «важную» церемонию, но видя его какую-то закрепощенность, мне захотелось его расслабить.

Он был выше меня ростом — даром что пионер — и пока я завязывала ему галстук, он стоял и смотрел сверху вниз на меня. Я поймала его взгляд. Поняв, что я расстегнула от жары верхнюю пуговицу на блузке, под которой ничего не было одето, я проследила его взгляд.

— «Расслабься, пионер. Ослепнешь. Не сможешь отрапортовать» — автоматически выскочило у меня с языка. А что мне было ещё сказать этому почти ребёнку?

Он как будто очнулся от наваждения — не знаю, что уж там он успел рассмотреть. Мы стояли рядом, мне казалось, что он дрожал, как натянутая струна. Мне что-то передавалось от его дрожи.

Он
Она подошла ко мне завязать мне галстук. Она была немного ниже меня ростом и чуть старше. Как потом выяснилось — первокурсница. Она стояла почти вплотную ко мне, завязывая мне галстук, я почти замер и не дышал. Мой взгляд невольно направился вниз, туда, где пуговица на её блузке была расстёгнута. Я понял, что под блузкой ничего не было, и, как в тумане, бессознательно наклонился ближе.

— «Расслабься, пионер. Ослепнешь. Не сможешь отрапортовать» — вдруг раздался её смешливый голос. Я очнулся. Она смотрела на меня снизу вверх, иронически улыбаясь.

Меня как будто ударило током. Я не видел больше ничего, кроме её глаз. И не слышал ничего, кроме её звенящего «Расслабься, пионер». Мы стояли рядом на расстоянии нескольких сантиметров в окружении пары сотен людей, а я чувствовал себя голым. Когда дошла моя очередь рапортовать, ей пришлось меня подтолкнуть. Похоже, расстояние подействовало — магия её близости уменьшилась, я сумел с грехом пополам сказать своё «отряд на вечернюю линейку построен», и встал с ней рядом. Получив одобрительно-насмешливый взгляд в награду, я замер в опасной несколько-сантиметровой близости к ней.

Она
Когда подошла его очередь идти рапортовать, он замер, как будто его держало магнитом рядом со мной. Я его подтолкнула, шепнув «иди уже». Он пошёл, как сомнамбула. Из его сумбурного рапорта я услышала, что его зовут Александр, фамилию не разобрала. Так, мы с ним ещё и тёзки — Саши.

Он
Линейка закончилась, впереди был праздничный ужин. По традиции в последний день все писали друг другу прощальные сообщения, пожелания, обещания — на галстуках. Я никогда не был любителем этого, и свой галстук обычно держал в кармане.

После произошедшего на линейке я не мог думать ни о чём и ни о ком, кроме неё. И вдруг я увидел её снова. Наши глаза встретились, и она снова улыбнулась мне той же чуть насмешливой улыбкой. Я, всё в том же полусне, направился к ней, вытащил из кармана свой галстук, и протянул его ей.

Она посмотрела на меня с интересом:
— «Разве мы настолько знакомы? Я даже не знаю, как тебя зовут. Что я тебе могу написать?»
— «Саша»
— «Правда? Вот это совпадение. Я тоже Саша»

Она задумалась на мгновение. Это было волшебно. Когда она задумывалась, она покусывала нижнюю губу, а у меня от этого темнело в глазах.

— «Ну давай ручку». Я очнулся, выхватил у кого-то ручку и дал ей. Она взяла галстук, быстро что-то написала, и вернула.
— «Ну вот, завтра дома посмотришь, вспомнишь, как рапортовал на последней линейке»
— «А я не еду завтра. Я на пересменок остаюсь»
— «Правда? Второе совпадение. Я тоже. Кто-то же должен за вами смотреть»
— «А тогда, можно я сейчас?»

Она внимательно на меня посмотрела — «Можно».

Я раскрыл галстук и увидел

Я молча смотрел на неё. Похоже она впервые была серьёзна. Даже немного смущена.

— «Спасибо. Если Вы не возражаете, это будет теперь моя подпись»
— «Дарю» — она оправилась от смущения. «Раз мы оба остаёмся на пересменок, давай с завтрашнего дня без Вы, хорошо?»
— «С завтрашнего?»
— «А ты молодец! Быстро расслабился. Да, давай с завтрашнего, а то здесь слишком много твоих друзей-пионеров»
— «А можно я тогда спрошу? Что это значит?»
— «Завтра, ладно?» — она дотронулась до моей руки, и меня снова как будто ударило током.

Я ушёл, держа в руке самую ценную вещь, которая у меня теперь была — галстук с моей новой подписью, придуманной ею, желая только одного — чтобы завтра наступило как можно скорее.

Она
После линейки был праздничный ужин, а потом традиционное прощание/братание — всё обменивались адресами, дурацкими обещаниями, написанными на галстуках. У многих это превращалось в соревнование — у кого больше таких обещаний. В свои пионерские годы я в этом не участвовала, а теперь и подавно.

В качестве временно исполняющей обязанности пионервожатой я присматривала за своим отрядом. Это была формальная причина — на самом деле мне хотелось его ещё раз увидеть. Уж больно меня тронула его дрожь, когда он стоял рядом со мной на линейке.

Я увидела его издали. Одного, идущего среди толпы бегущих, кричащих, смеющихся сверстников. Наши взгляды встретились, и он мгновенно изменился — как будто стал цветным в чёрно-белом фильме.

Он подошёл, молча вытащил из кармана галстук и протянул мне.

— «А что я могу тебе написать? Я даже не знаю, как тебя зовут» — соврала я не знаю зачем
— «Саша» — я впервые услышала его голос, обращённый ко мне
— «Правда? Так мы тёзки? Я тоже Саша» — продолжила я свою игру. «Ну давай ручку».

Он где-то быстро нашёл ручку и протянул мне. У меня в голове появилась идея надписи, и я задумалась на секунду. Я поймала его взгляд и поняла, что я напишу. Наше имя слева-направо и справа-налево как одно слово. Как символ.

Я написала и отдала ему галстук.

— «Завтра дома прочитаешь»
— «Я не еду завтра домой. Я остаюсь на пересменок»
— «Правда? Ещё одно совпадение. Я тоже» — я почувствовала волнение — что-то должно было произойти. «Кто-то же должен за вами присматривать» — постаралась перевести в шутку.
— «А можно я тогда сейчас посмотрю?»

Господи, прямо ребёнок в классе — подумала, но сдержалась и не сказала.

— «Можно»

Он раскрыл галстук и замер. Потом посмотрел на меня, и я увидела, что в нём что-то изменилось. Как будто повзрослел на пару лет.

— «Спасибо. Если Вы не возражаете, это теперь будет моя подпись»

С каждой минутой общения с ним я куда-то проваливалась, и чтобы удержаться, пользовалась единственным доступным оружием — иронией. А он был постоянно серьёзен — как будто решалась вся его жизнь.

— «Дарю. Раз мы оба остаёмся на пересменок, давай с завтрашнего дня без Вы, хорошо?
— «С завтрашнего?» — всё также серьёзно переспросил он

О господи. Мне опять ничего не оставалось кроме как пошутить — я не могла существовать в его реальности — пока не могла.

— «А ты молодец! Быстро расслабился. Да, давай с завтрашнего, а то здесь слишком много твоих друзей-пионеров»
— «А можно я тогда спрошу? Что это значит?» — опять на полном серьёзе, как будто у учительницы в школе. Откуда он такой взялся на моё счастье?
— «Завтра, ладно?» — я бессознательно дотронулась до его руки, и мне показалось, что между нами проскочила какая-то искра.

Он молча кивнул, бережно сложил галстук, и ушёл. Я смотрела ему в спину и не понимала, что со мной, и что теперь с нами будет. И страшно хотела, чтобы завтра настало как можно быстрее.

Он
Спать я не мог. Закрывал глаза и картинки вчерашнего дня неслись мешаясь, повторяясь, и везде была она. Завязывая мне галстук, передавая мне загадочную надпись, дотрагиваясь до меня, улыбаясь, подталкивая меня на линейке, покусывая губу… Я не знал, что это значит. Это было что-то, чего я не испытывал раньше. Мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

Она
Когда он ушёл, бережно сжимая галстук, я задумалась — что же делать завтра. Меня уже проинструктировали — на пересменок остаётся десять пионеров, нас будет двое пионервожатых. Старшая пионервожатая уезжает домой. Раньше мне это было бы всё равно, а теперь надо понять, что мне с ним делать. Так чтобы никто ничего не понял. Мне уже было ясно — что-то будет. Нужно продумать.

План был такой — нас двое пионервожатых, мы разобьёмся на две группы. Я его назначу своим помощником — логично, он из старшего отряда. И он будет в моей группе. А там посмотрим по обстоятельствам.

Во сне мне снились такие «обстоятельства», что я то и дело просыпалась. Нужно было сдержать обещание и объяснить, что я имела в виду с надписью на галстуке — если я объясню, что я на самом деле имела в виду, это почти признание. Но я же не могу ему врать. Так с этими мыслями я провалилась в сон.

Пересменок. День первый

Он
Наконец наступило утро. Первое утро пересменка. Все уезжавшие садились в автобусы, а несколько остающихся бродили без дела, провожая. Оказалось, мне не было дела до своих вчерашних друзей, спортивных партнёров-соперников. Всё это было в далёком прошлом.

Я увидел её сразу. Она по-прежнему выполняла роль нашей пионервожатой. Мы встретились взглядами, и я понял, что пока не уедут автобусы, она — пионервожатая, а я — пионер.

Автобусы тронулись, все оставшиеся облегчённо вздохнули и… оглянулись в растерянности — как же нас стало мало. Нас было всего десять пионеров и двое пионервожатых. И она одна из них. Мы сели обсудить, как проведём эти несколько дней.

Похоже, она всё заранее продумала. С утра решаем, куда идём и что делаем. Или все вместе или разбиваемся на две группы. С пионервожатыми во главе. Я, как представитель старшего отряда, получил должность её помощника, и право ей во всём помогать (а главное, быть постоянно рядом с ней, какая же она умница — подумал я).

Для первого дня решили пойти на озеро — несколько километров перехода, искупаться и обратно к обеду. Пошли все. Я не знал, чего ожидать, но был уверен — что-то произойдёт.

Мы не оставались одни и только взглядами передавали друг другу сигналы. Где бы она ни была — впереди, сзади, сбоку, одна, с кем-то — я её постоянно видел, знал, что она делает: говорит, молчит, смеётся. Один раз она оступилась и чуть не упала. Не знаю как, но я оказался рядом и почти поймал её. Она опять посмотрела на меня своим взглядом снизу вверх и опять у меня закружилась голова, как вчера на линейке.

Когда добрались до озера, все разделись и бросились в воду. Я увидел её в купальнике и снова обомлел. Она ещё и плавала как рыба. Я поплыл за ней. Догнал и понял — мы наконец одни.

— «Здравствуй. Как ты и просила — мы на ты»
— «Привет. Как поживаешь? Как спалось?»
— «Плохо спалось»
— «Мне тоже»
— «На вчерашний вопрос ответишь?»
— «Где? В воде?»
— «А что, тебе нужно писать или рисовать? Я помню всё, что ты написала»
— «Ладно. Только ты не думай, что я…» — она замялась. «Ну в общем я подумала, что у нас одно и то же имя, но два человека. И буквы симметричные — А, Ш, А. Если справа написать С наоборот, получится полная симметрия — можно читать одно слово и слева и справа. Как будто мы — это одно. Понимаешь?»

Я смотрел на неё, слушал, и не верил тому, что со мной происходит. Я стою в озере, смотрю на самое прекрасное создание в мире, она мне говорит, что мы это одно — и это не сон?

— «Понимаю» — сказал я и поцеловал её.

Впервые в жизни. Вообще не знал, что и как я делаю. Не знаю, ожидала ли она этого… но она ответила и это ощущение было чем-то настолько волшебным, что мы застыли в поцелуе навечно.

— «Кажется, ты действительно понял» — тихо сказала она, с трудом произнося слова. «Нам нужно идти к остальным. Мы за них отвечаем»

Она
С отъездом предыдущей смены я вдруг осознала — я за старшую. И отвечаю за всех оставшихся детей. Слава богу — есть ещё один пионервожатый. А у меня ещё есть он. Провели быстрое собрание со всеми, как я и запланировала, назначила его своим помощником. Разделились на две группы — постарше и помладше, у меня — постарше, с ним. Чтобы можно было, если надо, не всей толпой ходить.

В первый день все пошли на озеро. По дороге идём не вместе, но я всё время его ощущаю — как он на меня смотрит, что я делаю, с кем говорю. В какой-то момент оступилась и чуть не свалилась, и вдруг — он оказался рядом и поймал меня падающей в яму. Хороша бы я была — старшая. Наше первое за день прикосновение друг к другу…

Дошли до озера, всем жарко. Младшие остались, где помельче, моя группа пошла подальше, разделись и прыгнули в воду. Я успела посмотреть на него, он смотрел на меня — как вчера, на линейке. Как мне привыкнуть к этому взгляду?

Я прыгнула в воду, он за мной. Вдруг мы оказались одни, в воде. Все остальные плескались рядом, не видя нас. Он подошёл почти вплотную.

— «Здравствуй. Как ты и просила — мы на ты» — как всегда, очень серьёзно
— «Привет. Как поживаешь? Как спалось?» — стараюсь шутить
— «Плохо спалось»
— «Мне тоже» — перешла на серьёзный тон
— «На вчерашний вопрос ответишь?»
— «Где? В воде?»
— «А что, тебе нужно писать или рисовать? Я помню всё, что ты написала»
— Я вздохнула: «Ладно. Только ты не думай, что я… Ну в общем я подумала, что у нас одно и то же имя, но два человека. И буквы симметричные — А, Ш, А. Если справа написать С наоборот, получится полная симметрия — можно читать одно слово и слева и справа. Как будто мы — это одно. Понимаешь?» — одним залпом выдохнула я и замолчала.

Я подняла глаза и посмотрела на него. Что-то опять в нём изменилось.

— «Понимаю» — он наклонился и поцеловал меня.

Было ощущение, что мы не стояли воде, а летели в поцелуе. Не знаю сколько это длилось.

— «Кажется, ты действительно понял. Нам нужно идти к остальным. Мы за них отвечаем» — с трудом оторвалась от него.

Он
Мы вернулись в лагерь. Мне казалось, мир изменился. Лес, по которому мы шли пару часов назад, был другим. Вся наша группа была другой. Это потом я понял — и лес и группа были те же самые, другими были мы двое. И это уже нельзя было изменить.

Как ни странно, другим было незаметно, что она не шла впереди, а парила. Я шёл за ней молча, но мы продолжали наш разговор без слов.

— Мне ужасно понравилось тебя целовать
— Да? Я очень рада.
— Я никогда раньше не целовался. Оказывается это классно. Я хочу ещё
— Понятно. Мы что-нибудь придумаем.
— А ты раньше целовалась?
— Да. Но никогда, так как с тобой
— Ты больше не говоришь со мной как с ребёнком. Почему?
— Что за дурацкий вопрос? Я же не могу целоваться с ребёнком.

Я мог с ней говорить бесконечно. Мне не мешало, что она молча идёт впереди или разговаривает с кем-то другим. Я знал, что всё это время она была со мной.

Она
Я шла впереди и чувствовала его идущего за мной. Мы не говорили друг с другом, но я понимала, что он думает о том, что только что произошло. О том же, о чём думала и я. Каким-то таинственными путями наши мысли беззвучно достигали нас.

— Ты знаешь, я так хотела тебя поцеловать, но я бы сама не решилась. А ты решился. Молодец. Спасибо
— Мне спасибо? Да как же я мог не поцеловать? После всего что ты мне сказала?
— Ты здорово целуешься. Это ты не в первый раз?
— В первый.
— Никогда бы не подумала. Мне ужасно понравилось. Хочу ещё
— Правда? Давай удерём куда-нибудь ото всех?
— Давай сначала придём в лагерь, а там я придумаю.

Он
Когда мы вернулись в лагерь, было время обеда. После обеда все разбрелись по разным уютным местам — слава богу все всё здесь знали. Мы опять смогли остаться одни.
— «А хочешь посмотреть мою радиорубку?»
— «Ты ещё спрашиваешь? Конечно. А можно? Посторонним вход не воспрещён?» — теперь я попробовал иронизировать
— «А ты теперь не посторонний» — очень серьёзно сказала она. «Я тебя назначила своим помощником, помнишь?» — продолжила она со своей, теперь уже привычной, иронией.

Мы подошли к незаметной комнатке, она открыла дверь, и мы оказались совершенно одни. Впервые, никого рядом, никто не придёт, не заговорит, не откроет дверь. Только она и я. Похоже мы сами этого не ожидали.

Она повернулась ко мне и тихо выдохнула — «Поцелуй меня, как в первый раз, в озере».

Я подошёл к ней, прикоснулся к её горячим губам, она сразу же ответила. Это было так же волшебно, но по-другому — мы как будто уже знали что-то друг о друге, и хотели насладиться этим знанием, и узнать больше.

Я не знаю сколько времени это длилось, у меня закружилась голова, и я чуть не упал. Она усадила меня на диванчик, отошла в сторону и смотрела на меня, как на что-то новое, никогда не виданное. Я не очень понимал, что ещё было в её взгляде, её глаза были ещё в тумане.

Очнувшись немного, она спросила:

— «Хочешь, я поставлю что-нибудь послушать? Это же всё-таки радиорубка»
— «Конечно! А что у тебя есть?»
— «Всё» — гордо и с само-иронией сказала она (я уже понял, это её манера — и невольно провоцировал её, чтобы услышать снова и снова)
— «Тогда… можно я выберу?»
— «Давай»
— «Только давай так. Ты мне честно скажешь — если тебе нравится?»
— «Обещаю»
— «Поворот. Машины времени»

Она замерла.

— «Что случилось? Что с тобой»

Она смотрела на меня, как будто увидела впервые
— «Как ты знал? Я хотела это поставить»
— «Я не знал… я где-то читал, что когда люди влюбляются, они вдруг обнаруживают, что у них много общего»
— «Влюбляются? Ты что, влюбился*
— «Я? Да. Думаю, это так называется. А иначе что же это может быть?»

Он смотрела на меня широко открытыми глазами, полными слёз.
— «Что с тобой? Почему у тебя слёзы?»
— «Что же мне с тобой делать? Ты же ребёнок — 14 лет»
— «Помнишь, как ты сказала, что я больше не посторонний?»
— «Помню»
— «Ну тогда я больше и не ребёнок. Я повзрослел за один день с тобой»

Она молча посмотрела на меня своими глазами полными слёз и счастья, отвернулась к своей аппаратуре, и стала искать что-то. Я смотрел на неё, не веря, что это наяву. Я подошёл к ней сзади и обнял. Впервые. Она замерла и прижалась ко мне.

— «Я тоже» — сказала она тихо, не поворачиваясь
— «Что тоже?» — переспросил я, догадываясь и желая услышать.
— «Влюбилась» — она повернулась, потянулась ко мне и поцеловала — впервые, сама первая.

Она
Я его поцеловала. Сама. Это было… я как будто опьянела и не могла остановиться. И пьянела всё больше.

Мы оторвались друг от друга и стояли, ошарашенные произошедшим. Мне пришла в голову идея.
— «Ты знаешь, мы „Поворот“ потом послушаем. Я хочу тебе кое-что другое поставить. Сядь пока я найду»

Он сел на мой диванчик, облокотился рукой на его спинку и положил голову на руку, продолжая наблюдать за мной. Под задравшимся рукавом обнаружилась родинка. Она меня почему-то так умилила, что я не выдержала, подошла к нему, встала на колени и поцеловала родинку.

Он сначала вздрогнул от неожиданности, потом засмеялся, посадил меня рядом, обнял.
— «Ты такая глазастая. У этой родинки есть своя история»
— «Да? У родинки? Ну какая у неё может быть история? Ты с ней родился, а я её поцеловала. Что ещё?»
— «Почти. Похоже, эта родинка передаётся в нашем роду от отца к сыну. У моего папы такая же, я его спросил про его папу — он умер, когда я был маленьким — у него тоже была родинка там же.»

Я медленно, как будто про себя, проговорила:
— «Это значит, что, если у нас с тобой будет сын, у него тоже здесь будет родинка?»

Он на меня посмотрел ошарашенно. Я медленно встала, подошла к своей аппаратуре, и, не оборачиваясь, спросила:
— «Помнишь, что я тебе сказала вчера, самую первую мою фразу?»
— «Неужели это было только вчера?»
— «Да, странно, в другой жизни…» — продолжила я, по-прежнему не оборачиваясь.
— «Никогда не забуду — Расслабься, пионер. Ослепнешь».

Я замолчала. Он тоже. Я медленно повернулась к нему, расстёгивая свою блузку, под которой ничего не было.
— «Не ослеп?»

Он
Она стояла передо мной прекрасная и беспомощная одновременно. Я ощутил всем своим существом эту беспомощность и бесконечное доверие. В голове не было ничего кроме желания её оберечь, всё равно от кого.

Я подошёл к ней, обнял и стал целовать — губы, шею, ключицы… Она дрожала от каждого моего поцелуя. Мы замерли — не понимая, где мы и что мы делаем.

— «У меня никого не было, и я никого другого не хочу. Я хочу быть только твоей»

Всё остальное было как во сне, мы слились в одно целое, как в её надписи на моем галстуке, мы стали тем самым одним, как она написала.

Пересменок. День второй

Она
Я не знаю, как назвать то состояние, в котором я провела эту ночь. Это было не сон и не явь. Он был со мной всё время, но я всё время боялась, что его нет. Всё, что случилось с нами в этот наш первый день, перемешивалось, обгоняя друг друга, в моём обессиленном мозгу одни картинки наслаивались на другие — реальные с выдуманными, его губы с его родинкой на руке, его дед с нашим сыном… Я как будто падала в пропасть и просыпалась чтобы снова заснуть и быть с ним.

Проснувшись по звонку будильника утром — единственное, что осталось неизменным в пересменок — я осознала что-то, что меня ужаснуло: завтра начинается новая смена. И заканчивается моя работа в лагере. Я должна ехать домой.

Два дня назад это было бы радостное событие. Но теперь… расстаться с ним! И он же этого не знает! Я должна придумать что-то. Нет, мы должны придумать что-то. От этого «мы» мне стало легче — я больше не одна, мы вместе, мы «одно».

Я посмотрела в окно — погода испортилась, шёл сильный дождь. Хуже это или лучше?

Он
Я почти не спал. Лежал с закрытыми глазами и пересматривал заново все, что со мной, нет — с нами, произошло вчера. Время от времени попадались мысли о том, что было раньше. Я понимал, это было со мной, но казалось — это был какой-то другой я.

Заснул только под утро. Проснулся и вспомнил — завтра начнётся новая смена. Это значит — у нас остался лишь один день для нас, потом будет целый месяц, когда я смогу её видеть только урывками. А потом? Почему-то меня это не сильно обеспокоило, во-первых — она умница, во-вторых — нас двое, и мы всё придумаем.

Оказалось, погода испортилась, шёл сильный дождь — я подумал: как же нам повезло вчера, что было бы, если бы не было озера! Я просто похолодел от этой мысли, отогнал её и поспешил на завтрак — к ней.

Она
Как же это было трудно — увидеть его и не броситься, не обнять, не поцеловать, не прижаться. А просто — привет. Мы уже научились за нашу короткую историю разговаривать глазами.

После завтрака я предложила по случаю дождя организовать «вечер знакомства». До вечера было далеко, а вот познакомиться поближе никогда не поздно.
— «Мы вчера провели целый день вместе, а что мы друг про друга знаем?» — спросила я всех, имея в виду его.

Он смотрел на меня, и я читала восхищение в его глазах. От чего я ещё больше разошлась.

— «Давайте по кругу расскажем о самих себе, зададим вопросы, ответим. Я предложила, мне и начинать»

Он всё понял. Мы ведь действительно почти ничего друг о друге не знали, нам просто было не до того, нам было чем заняться.

— «Как меня зовут, вы знаете. Мне 17 лет, я вас совсем немного старше, закончила первый курс, учусь на программиста, здесь отвечаю за радиорубку, когда вы слышите сообщения или музыку — это значит, я справляюсь со своими обязанностями».

Я посмотрела на него — «У кого есть какие-нибудь вопросы?»

Он принял мою игру — мы не можем общаться наедине, но нам никто не мешает общаться в окружении остальной группы ребят.

— «Мы ведь на ты, правильно?»
— «Да, конечно, по крайней мере до завтра, до начала новой смены» — я не могла вот так просто сказать ему, что я завтра уезжаю. Для этого мы должны быть одни.
— «Ок. Почему ты решила заняться программированием? Я тоже этим интересуюсь, но есть много других вещей, которые мне интересны. Как ты решила?»
— «Хороший вопрос. Мне было интересно в школе, но, как и тебе, много другого тоже интересно. Я подумала — мне сейчас это интересно, я этим займусь, вокруг много умных интересных людей, если в какой-то момент я решу — хватит с меня, меня ничто не остановит это поменять»
— «Ты всегда делаешь то, что сама хочешь?» — он продолжил игру, было ясно почему его интересует ответ
— «Стараюсь, по крайней мере. Моя теория — честно говоря, не совсем моя, но я с ней согласна — мы ценим больше всего то, что мы сами решили сделать и сделали. И поэтому именно в этом мы способны достигнуть самых больших успехов. Это относится ко всему — дружбе, спорту, работе, даже любви» — с последним словом я посмотрела на него. «Ну хватит про меня. Кто следующий?»
— «Можно я?» — я и не сомневалась, что он подхватит мою идею.

Он
Ну до чего же она умница! Я влюбился в нее даже не зная этого, и вот пожалуйста — придумывает выход из любого положения.

— «Мне 14 лет, я уже не пионер, так что в пионерлагере в последний раз. Мне много чего интересно — спорт, книги, кино, музыка. Программирование кстати тоже» — я остановился передохнуть
— «У меня вопрос» — она, конечно, скрывая иронию. «Можешь подробнее — какие книги, какая музыка»
— «Я вообще-то перечитал всю доступную фантастику уже давно, сейчас увлёкся историей — иду назад всё дальше и дальше. Странно да — от фантастики к истории — в обратном порядке, вроде»
— «Да, интересно. А с музыкой что — тоже в обратном порядке, к лютне?» — улыбнулась она. Остальные сидели молча, переводя головы слева направо, как будто смотрели теннисный матч.
— «Не совсем. Я пока ещё на роке и джазе. Но к лютне уже присматриваюсь.»

Она
У нас здорово получился рассказ о нас самих. Я даже загордилась своей находчивостью. Его последняя реплика о музыке подала мне новую идею.

— «Кстати о музыке. У меня есть идея — всё равно идёт дождь. Хотите я вам проведу экскурсию в радиорубку? Думаю, никто там ещё не был» — я посмотрела на него на всякий случай. Он вздрогнул, но вида не подал.
— «Да, отличная идея. А что там такого интересного?» — это он так решил мне подыграть. «Ах вот ты какой» — внутренне выдохнула с улыбкой. Но вслух сказала:
— «А вот сейчас всё сами и увидите»

Он
Я вздрогнул, когда она пригласила всех в радиорубку. Не думал, что я там окажусь в следующий раз с толпой пионеров. С другой стороны, у меня прямо защемило под ложечкой, когда я понял, что я там окажусь вот прямо сейчас.

Все направились за ней в её владения. Я старался ничем не выдать своё знакомство с ними, правда все были так заняты таинственной радиорубкой, что им было не до меня.

Экскурсия началась с объяснений, как сделать так, чтобы звук был слышен снаружи. По вечерам, когда для старших отрядов устраивались танцы, выбор музыки происходил именно здесь. И один маленький рычажок управлял тем, куда шёл звук — внутрь или наружу.

Она
Когда я завела всех в свою рубку, она оказалась такой крошечной, что я поначалу пожалела о своей идее. Я посмотрела на него с беспомощностью в глазах — «что делать?». Немого вопроса глазами было достаточно — он пришёл на помощь:

— «А давайте устроим танцы на танцплощадке только для нас? Приглашаются все — у нас сегодня нет старших и младших!»
— «Ура» — просто завопили все, особенно младшие
— «И ещё» — он обратился ко мне. «Ты во время танцев всегда здесь, в радиорубке. А сегодня мы тебя приглашаем на танцплощадку. Ты сегодня одна из нас — ни младших, ни старших, ни пионеров, ни пионервожатых!»

В ответ был крик восторга. Такой же восторг был и у меня в глазах, обращённых к нему.

— «Тогда вы идите, приготовьте танцплощадку, я поставлю диск, переключу звук наружу, и к вам прибегу. Чур без меня не начинать!» — я посмотрела на него, и он понял, что к нему «вы идите» не относилось.

Он
Я просто остолбенел от этого нашего понимания друг друга без слов. Как это может быть? Между нами за эти два дня появилась потусторонняя связь. Нам не нужны были слова, уши, было достаточно глаз. Но ведь я с ней разговаривал и ночью, не видя её. Значит и глаза тоже необязательны?

Как только все убежали на танцплощадку, мы бросились друг к другу. Нам не нужны были ни слова, ни глаза. Только губы и руки.

Она
Он меня понимает даже не с полуслова. Мы как джазовые музыканты во время импровизации — играем одну тему, которую вместе и создаём.

Когда все ушли, мы остались наконец одни. Нам только это и было нужно — я еле успела закрыть дверь, и бросилась к нему. Он уже ждал, поднял меня, поцеловал и мы так и замерли…

— «Нам надо идти. Нужно поставить диск. Хочешь выбрать?» — я посмотрела на него
— «Ну нам уже больше некуда откладывать. Давай „Поворот“ … Знаешь почему ещё?» — задумчиво спросил он
— «Мне кажется — да, знаю. Этот пересменок — поворот для нас. Он нас изменил навсегда. Так?» — я посмотрела на него — как всегда снизу вверх, как тогда, на линейке, давным-давно — два дня назад
— «Да. Навсегда» — сказал он губами, целуя меня

Я поставила диск «Машины’, перевела систему на внешнее вещание, и поцеловала его на прощание — мы шли к нашим пионерам.

— «Я совсем забыл — я не умею танцевать. А я очень хочу с тобой потанцевать» — вдруг он признался.

Господи, всё-таки ещё ребёнок.
— «С твоими талантами, с тем, что освоил за последние два дня — я уверена, танцы ты осилишь» — не удержалась я от иронии. «Я ведь хороший учитель?»

Он
Всех позвал на танцы, а сам не умею. А я не люблю не уметь. Поэтому и не ходил на танцы. А сейчас, представил себе, что мог бы с ней танцевать.
— «Я совсем забыл — я не умею танцевать. А я очень хочу с тобой потанцевать»

Она посмотрела на меня так, как она умеет — ласково и с иронией одновременно
— «С твоими талантами, с тем, что освоил за последние два дня — я уверена, танцы ты осилишь»

Когда мы пришли на танцплощадку, наши пионеры уже всё расчистили, «Машина» уже играла «Поворот», все ждали её. Она вошла в круг, я отошёл в сторону — я ведь никогда не видел её танцующей, отошёл и замер.

Какая же она была удивительная! Мне стало страшно — а что было бы, если бы не было той линейки и галстука?

Оказалось, что все остальные пионеры были не такие стеснительные и с удовольствием присоединились к ней на танцплощадке. Я продолжал смотреть на неё, и она, поймав мой взгляд, остановилась, подошла ко мне, протянула мне руку.

— «Пойдём, не бойся»

«Поворот» закончился. Мы встали рядом, она положила руки мне на плечи, шепнула:
— «Ничего не бойся, слушай музыку и меня»

Вдруг Макаревич начал «Всё очень просто, сказки — обман». Я держал её талию в своих руках и замер, как тогда на линейке. Она, так же как в тот раз, шепнула: «Закрой глаза, и иди за мной».

Я послушался и чудо началось. Ничего подобного я не испытывал — музыка, слова, голос и она в моих руках — ведущая меня за собой. Всё, что с нами произошло за эти дни, двигалось в такт с нами.

Я прислушался к давно знакомым словам и вдруг услышал: «Кто-то ошибся, ты или я». Я замер, как будто споткнулся. Она поняла, что случилось. И прошептала: «Это не про нас. Это просто песня. Я найду песню про нас». Я посмотрел на неё — она поняла всё без слов — я испугался, что это может закончиться.

Она
Я услышала заново слова песни «Кто-то ошибся, ты или я» и поняла его реакцию. Он встал, как будто споткнулся обо что-то. Я прошептала «Это не про нас. Это просто песня. Я найду песню про нас», а самой стало вдруг страшно. Больше не за себя, больше за него — что с ним будет, если мы не сможем быть вместе? Он же ребёнок — хоть и выше меня на голову.

Я не могла показать ему, что мне тоже страшно — и когда песня закончилась, я присела в шутливом книксене. Он посмотрел на меня с чувством тревоги — я его таким ещё не видела.

Раздался сигнал на обед, я зашла в радиорубку остановить трансляцию и вернулась ко всем. Мысль, пронзившая меня, не отставала — как мне его уберечь? Странно, что я не думала о себе, мне передалось его чувство тревоги, но только в отношении него. Вдруг я ощутила себя гораздо взрослее, опытнее, защищённее, хотя даже сама мысль потерять его вызывала почти физическую боль. Откуда взялось это ощущение опасности у нас обоих одновременно?

Он сидел за столом один с потухшим видом. Я подсела со своим подносом к нему и незаметно для всех попросила зайти в радиорубку попозже. Он посмотрел на меня каким-то отчаянным взглядом и кивнул.

Он
Что-то произошло со мной во время этого танца. Почувствовал какую-то пустоту, опасность и непонимание, откуда это исходит. Наверное, так животные чувствуют приближающуюся природную катастрофу, не понимая, что это такое и чего опасаться.

Она мгновенно поняла моё состояние, и оно передалось ей. Она старалась не подавать вида — «это просто песня», но чувство тревоги в её голосе ощущалось.

Когда начался обед, я сел отдельно ото всех. Он пришла чуть позже и села со мной рядом. Я пытался сделать вид, что всё в порядке, но видимо удалось это плохо.

— «Приди пожалуйста в радиорубку попозже. Нужно кое-что обсудить» — тихо сказала она.
Она
Я пошла к себе. Обсудить нужно было много. Я должна ему сказать, что я завтра уеду, и приеду к нему сюда, уже как посетитель, в «родительский день». Недели через две — придётся потерпеть. Зато можно писать друг другу письма — этого мы ещё не пробовали. Я себя готовила с ним разговаривать, как с ребёнком — и понимала, что это может быть совсем не то. А что «то», я не знала.

Я задумалась. Что произошло, что так повлияло на него? Он как будто что-то увидел, услышав слова этой песни — «кто-то ошибся, ты или я». Господи, он же ребёнок, реагирует на каждое слово, как натянутая струна. Я же пообещала ему найти другую, нашу песню! Это нужно сделать сейчас, он скоро придёт!

Я бросилась к своим дискам и кассетам. Я знала почти всё на память, включая английские и французские мелодии. Просмотрела диски, кассеты и вдруг — главная тема из фильма «Ромео и Джульетта» — «A Time for Us». Я не знаю, не спросила, как у него с английским, за три дня не было времени. Но он поймёт, он столькому уже научился. Мне нужно только уберечь его, он ещё ребёнок, а я его в это втянула, я должна его защитить, как он будет здесь без меня.

Этот водоворот мыслей пронёсся в моей голове оставив слёзы в глазах, и песню — «A Time for Us»

Он
Я не знал, о чём она хотела со мной поговорить. Я понимал, что завтра всё изменится — приедет другая смена, все разойдутся по отрядам, она будет в своей радиорубке, мы не сможем видеться так, как в эти два дня. Но ведь будем?

Я постучался к ней. Она открыла, и я увидел её слёзы.
— «Что случилось? Почему ты плачешь? Из-за этой строчки в песне? Я уже про неё забыл, прости меня, что так среагировал»
— «Нет ты не забыл. И я не забыла. Я тебе пообещала найти другую, нашу песню. Я нашла, но об этом чуть позже» — она вздохнула.

Я её такой серьёзной ещё не видел.
— «Сядь. Мне трудно с тобой говорить снизу-вверх — слишком много воспоминаний»

Я сел на диванчик — наш диванчик. Она вздохнула ещё раз:
— «Я завтра уеду, я сюда приехала только на месяц, прости что раньше не сказала, я приеду к тебе сюда как посетитель, в „родительский день“, через две недели — придётся потерпеть, мы сможем писать друг другу письма — этого мы ещё не пробовали» — выдохнула она одним предложением

Хорошо, что она попросила меня сесть. Как это — завтра? Уже? А я? А мы?

Она смотрела на меня глазами полными слёз. Я понял, она пытается успокоить, защитить меня, а что я делаю? Чтобы защитить нас?

Я подошёл к ней, обнял, поцеловал в её мокрые глаза:
— «Конечно, письма — это классно. Я тебе столько всего ещё не рассказал. И не спросил. А какую песню ты нашла?»
— «Сейчас» — она улыбнулась и в комнате как будто сразу стало светлее. «Сначала вопрос. Это из фильма „Ромео и Джульетта“. Называется „A Time for Us“. Как твой английский?»
— «Разберусь. А если не пойму, объяснишь? Ты же умеешь, ты же пионервожатая»
— «Ага. У меня есть свои способы для своих пионеров, точнее для одного своего пионера» — подхватила она

Она поставила кассету и ангельский голос запел «A Time For Us». Она подошла ко мне, положила руки мне на плечи, я обнял её за талию, и мы слились с песней в танце — втором танце в нашей жизни.

Я понимал каждое слово, каждое её движение передавалось мне вместе с удивительной мелодией и удивительными словами. Это было действительно про нас. С последними словами наши губы сомкнулись, и мы застыли в поцелуе.

Она
Не знаю, как я смогла пережить этот танец. Скорее прожить. Он вместил весь наш пересменок. Мы замерли в поцелуе, когда музыка закончилась.

Мы очнулись от громкого стука в дверь. Я открыла глаза и увидела старшую пионервожатую. Она смотрела на нас с ужасом. Я вдруг увидела пустоту перед собой, в которую я проваливаюсь одна, а он падает где-то рядом, но мы уже не вместе.

Через открытую дверь я услышала звуки музыки и мгновенно поняла, что произошло — я не отключила вещание из радиорубки и «A Time for Us» вдруг зазвучала для всего пионерлагеря. На нашу беду, старшая пионервожатая уже вернулась. И теперь стояла здесь, рядом с нами, с ужасом взирая на нас целующихся.

Мы замерли, как загипнотизированные. Она медленно подошла к магнитофону и остановила кассету. Так же медленно повернулась к нам — мы по-прежнему стояли, держась друг за друга:
— «Так, ты иди в свою палату, завтра поговорим, а ты» — она посмотрела на меня — «зайди ко мне прямо сейчас» — и вышла за дверь.

Я посмотрела на него. Такого страдания в его глазах я не могла выдержать. Я должна была его успокоить.
— «Не переживай. Ничего она нам не сделает. Иди отдохни. Был тяжёлый день. Завтра утром увидимся» — и поцеловала его.

Первый день новой смены

Он
Я думал, что после того, чем закончился вчерашний день, спать будет невозможно. Оказалось, можно. Я провалился в сон, как убитый. Только то, что мне снилось, сном было назвать трудно. Я молился. Я просил кого-то, чтобы завтра снова всё было как вчера, чтобы она была рядом со мной, и чтобы нам не нужно было ни от кого прятаться. И за всем этим звучала «A Time for Us».

Прийдя на завтрак, я искал её везде. Новая смена ещё не прибыла, народу было мало, но я нигде не мог её найти. Вдруг ко мне подошла вторая пионервожатая, оставшаяся с нами на пересменок. Отозвав меня в сторонку и оглядываясь по сторонам, она передала мне небольшую посылку, посмотрела на меня, как мне показалось, с состраданием, и ушла, не сказав ни слова. С чувством, не предвещающем ничего хорошего, я открыл посылку. Первое, что я увидел, была её фотография. Меня качнуло, и пришлось облокотиться на стену, чтобы не упасть. Это было от неё.

Она
Разговор со старшей пионервожатой был довольно короткий. Его и разговором особенно не назовёшь — говорила она одна, иногда задавая риторические вопросы и отвечая на них сама.

— «Ты знаешь, что ты натворила? Ты знаешь, как это называется? Растление несовершеннолетних. Ты знаешь, что с тобой могут сделать, если об этом кто-то узнает? С уголовным делом про институт можешь забыть. И это ещё самое маленькое, что тебе грозит. Но и этого ещё мало. Ты хотя бы понимаешь, чем это грозит твоему институту и нашему пионерлагерю, если это откроется? А что будет с ним, с этим ребёнком, которого ты совратила? Да-да, именно так это и называется. Ты знаешь, откуда он приехал и кто его родители? И что будет с ними, если они узнают?»

Она продолжала в том же духе, не требуя ответов, повторяя одно и то же снова и снова.

Я не выдержала:
— «Я его люблю. А он любит меня. Всё что Вы говорите, не имеет никакого значения, если мы любим друг друга»
— «Имеет, да ещё какое!» — почти взвизгнула она. «Если тебя заботит он, ты исчезнешь отсюда завтра рано утром, не общаясь с ним ни секунды. Тогда об этом не узнает никто. И самое главное — его родители.»
— «А если я этого не сделаю?»
— «Тогда, моя дорогая, я буду вынуждена передать дело в милицию, в комиссию по делам несовершеннолетних, и произойдёт всё то, что я тебе сказала раньше, и много больше. И уже никто не будет в силах это остановить — ни для тебя, ни для него. Если уж ты его так любишь, подумай — готова ли ты разрушить его жизнь?»

Это было подло. Но я задумалась — если она хотя бы немного права, что же мне делать? Оставить его, предать нас ради его будущего? Или бороться и возможно получить всё то, что она описала так подробно? И никого нет рядом спросить совета. Нужно решать самой.

— «Хорошо. Я уеду. С одним условием. И должна его увидеть. Перед концом смены»

Она покачала головой и посмотрела на меня почти с состраданием:

— «Это невозможно. Единственное, на что я соглашусь — при условии, что никто об этом не узнает — передать ему письмо. Напиши ему так, чтобы он понял, ради чего и кого ты это делаешь. У вас обоих ещё вся жизнь впереди»

У меня не было сил отвечать, я так боялась разреветься прямо перед ней, что просто кивнула, и вышла из её кабинета. Разревелась я уже у себя в радиорубке.

Наревевшись вдоволь, я решила, что я буду делать. Прежде всего я напишу ему, и отдам письмо своей подружке, второй пионервожатой, чтобы онa передала ему. В письме я напишу про то, что произошло, и что нам нужно притвориться. И что я приеду перед концом смены навестить его. Нужно было торопиться.
Он
Я нашёл укромный уголок и дрожащими руками открыл посылку. Кроме её фотографии там было письмо и магнитофонная кассета.

Я поставил фотографию перед собой, так, чтобы она смотрела на меня. И открыл письмо.

Мой дорогой, мой любимый мальчик. Мне кажется, мы ни разу не успели назвать друг друга по имени. Зато теперь у нас будет такая возможность — помнишь, мы собирались писать письма? На этот раз я тебя опередила — ты меня поцеловал первый, а я тебе написала первое письмо. Я знаю, как я буду начинать свои письма — «Мой дорогой, мой любимый Сашенька». Ладно?
То, что произошло вчера вечером, нам помешает, но не остановит. Как в нашей песне, помнишь? Тебе теперь надо разобрать и выучить её слова. Я для тебя специально записала её на эту кассету, вместе с ещё несколькими моими любимыми — по-русски, по-английски и по-французски. Пожалуйста, слушай и разбирай слова — мы под них будем танцевать. Ты, кстати, здорово танцуешь — помнишь я тебе сказала, что ты талантливый, у тебя так много уже получилось, и это получится. А знаешь почему? Я только что поняла — ты слушаешь сердцем. От сердца ближе к ногам.
Сашенька, я думала я расскажу тебе всё это сама, но я должна уехать рано утром. Она считает, что я сделала что-то ужасное, и, если об этом узнают, нам обоим грозят большие неприятности. Я не знаю, так ли это, но у меня нет возможности про это узнать точно, пока я не приеду домой. Поэтому нам нужно на время принять их условия.
Я знаю, это будет трудно — не видеть тебя, не слышать тебя, не видеть твою родинку на руке, не дотрагиваться до тебя, не целовать тебя. Чтобы было легче, я буду писать тебе. Нам нельзя будет посылать письма друг другу — пока нельзя. Зато, когда мы увидимся, я тебе дам их все прочитать — и ты как будто проживёшь эти дни со мной. Хочешь делать так же?
Мне так не хочется заканчивать это моё (наше) первое письмо. Самое главное чуть не забыла — я к тебе приеду перед концом смены. А потом они нам уже не указ.
Нет, конечно, не это самое главное. А вот что: я так счастлива, что мы встретились во время этого пересменка, я не променяла бы эти три дня счастья ни на что на свете. Спасибо тебе за то, что поцеловал меня первый — я бы не решилась, и всего этого могло не произойти.
Да, чуть не забыла. Я нашла свою довольно свежую фотографию. Хотя она из моей предыдущей жизни, до нас. Но всё-таки там я такая, какую ту увидел, помнишь — «Расслабься, пионер. Ослепнешь»?

Я заканчивал читать, и начинал снова. Слёзы капали на письмо, и я аккуратно вытирал их, зная, что я сохраню его навсегда.

Восемь лет спустя

Санкт-Петербург

Ночь на 1 сентября. Завтра мой Сашенька идёт в первый класс. Он уже спит свою последнюю дошкольную ночь, а я вспоминаю…

Я не приехала к нему перед концом смены. За несколько дней до этого дня я обнаружила, что я жду ребёнка. Я бы не смогла на него, в 14 лет, взвалить это. Зато я знала, как я его назову. Я как-то сразу знала, что это будет мальчик. И звать его будут Саша, Сашенька. И у него обязательно будет родинка на правой руке, как у его папы, и у папы его папы, и он будет также подпирать голову, когда вырастет, и будет смотреть вокруг так же серьёзно, как его папа. И так он хотя бы чуть-чуть мне его заменит.

Все эти годы я писала ему письма. Это стало необходимым занятием. Такой дневник с признаниями в любви. Или, наоборот. Никто, кроме меня, их не читал. Может быть когда-нибудь, когда Сашенька вырастет, он прочитает эти письма. Ведь они все начинаются одинаково — «Мой дорогой, мой любимый Сашенька», я ведь и к нему так обращаюсь.

Странно, как слова из этой песни преследуют меня «может быть, когда-нибудь». Когда я впервые услышала «Три счастливых дня было у меня» я просто помертвела — как она узнала про нас? «Расставание маленькая смерть»? «Может быть, когда-нибудь мы встретимся опять»?

Красная Стрела. Москва — Санкт-Петербург

Я снова еду в Питер на «Красной Стреле». На этот раз — в командировку, на стажировку, как молодой специалист. Все предыдущие поездки были в надежде встретить её. Всё что я знал про неё — имя, возраст и что она изучала программирование. И конечно, у меня была её фотография. Но для многомиллионного города это почти ничего.

Когда мне становилось совсем невмоготу, я садился на Стрелу, утром выходил на Московском вокзале и ходил по городу, высматривая её. За годы поездок я неплохо узнал город, но удачи мне это так и не принесло — я так и не встретил её.

Постепенно это стало привычкой — съездить в Питер на день. Такой же привычкой, как писать ей письма. Я начал ещё в пионерлагере, как мы и договаривались. А уж в поезде, ночью, в надежде на встречу… это стало почти навязчивой идеей — похоже мне был нужен этот поезд, чтобы сказать ей что-то заветное.

Заветное… подходящее слово. Она ведь мне завещала в своём первом (и единственном) письме — слушать песни, которые она собрала для меня, выучить английский и французский, чтобы понимать слова, и чтобы мы смогли танцевать под них. Песни теперь я знаю наизусть, языки выучил, занялся программированием — как она, поступил и закончил институт как программист, вот только с танцами проблема. Не могу танцевать ни с кем другим. А в одиночку не научишься. Как она мне сказала тогда — «Закрой глаза. Иди за мной». Вот я так и пытался — а идти не за кем.

А пару лет назад услышал песню — «Три счастливых дня». Ехал в поезде в Питер и у кого-то заиграл магнитофон. Я не мог поверить — как будто кто-то читает моё письмо, ещё до того, как я напишу. «Там где ты, нет меня» — но это же про нас, поэтому я в этом поезде…

Санкт-Петербург

Она
Отвела Сашеньку в школу (надо начать его называть по-другому, в школе же он не будет Сашенька, но пока не могу — слишком много в этом имени для меня). Какой же он серьёзный — как его папа, Сашенька-1.

Пришла на работу — у меня группа, я ею руковожу. Похоже, опыт временной пионервожатой не прошёл впустую — молодёжи нравится со мной работать, а мне с ними. А ведь действительно, тогда я впервые это попробовала. И это тоже связано с ним…

Сегодня ещё двоих новобранцев — молодых специалистов из Москвы прислали на стажировку. Когда я пришла, их анкеты уже лежали у меня на столе, а сами они уже общались с ребятами из группы. Я взяла прочитать их анкеты — посмотреть, кого нам прислали. И вдруг… я увидела то, что не видела восемь лет, то, что я написала ему на галстуке в наш первый день, а он спросил разрешения сделать это своей подписью. Я увидела его подпись. Это он? Здесь? Случайно?

Я не искала его все эти годы. Я не могла тогда, в лагере, и потом, когда мой Сашенька родился, и потом, когда подрос — я не могла свалить всё это на него. И только молилась во сне… Восемь лет молитв…

Я осторожно вышла посмотреть на свою группу с новичками. Они стояли спиной ко мне, но я сразу поняла, кто из этих двоих он. Я бы не перепутала его ни с кем. Хотя он, конечно, изменился, из ребёнка превратился в мужчину — а меня не было рядом. Как там у неё — «Там где ты, нет меня».

Вдруг я подумала — у меня так бывает — это мой второй голос:

— «А ты сама не изменилась? За восемь лет? С семилетним ребёнком? А как ты сможешь всё это ему объяснить? А вдруг ему это всё не нужно, вдруг у него своя жизнь, семья?»
Я быстро вернулась посмотреть на его анкету и вздохнула с облегчением
— «Не женат».
— «Ну и что» — продолжил мой второй голос — «подумаешь не женат, ему только двадцать два года. А где он был все эти восемь лет? У тебя ребёнок, а у него что? Почему не искал?»
— «А кого ему было искать? Семнадцатилетнюю Сашу в Питере? Может он и искал, ведь подпись поменял, как обещал»

Второй голос замолчал. Я приняла решение и сразу же успокоилась — главное сделано, теперь надо действовать.

Он
Как всегда в Питере, меня не покидает ощущение, что она где-то рядом. Тогда, в конце лагерной смены, когда я каждый день ждал её приезда, и бегал к каждому автобусу, у меня не было этого ощущения. Была только вера — она же сказала, что приедет.

Тот последний день лагеря я не забуду никогда.

Ко мне подошла старшая пионервожатая, та самая.
— «Она не приедет. У неё какие-то неприятности. Она позвонила и просила передать, что не сможет» — скороговоркой выпалила она и собралась уйти.
— «Этого не может быть. Вы лжёте! Дайте мне её телефон! Пусть она мне сама это скажет. Почему Вы меня не позвали?» — я впервые кричал на старшего.
Она остановилась и медленно, отчётливо разделяя слова, произнесла, как приговор:
— «Я бы на твоём месте выбирала выражения. После того, что вы с ней здесь устроили, для вас наилучший вариант — забыть друг о друге и идти своей дорогой. И сказать мне спасибо за то, что об этом никто не знает, включая твоих родителей.»
Опередив моё намерение возразить, она продолжила:
— «Тебе стоит знать, что с ней произойдёт, если ваша история станет известна — на неё заведут уголовное дело за растление несовершеннолетних, отчислят из института, и предадут суду. И ты будешь вызван в этот суд вместе со своими родителями. Ты этого хочешь?»

Мне было четырнадцать лет, я был один перед этой безжалостной машиной. Я сдался.

Все эти годы я обвинял себя за это, и продолжал ездить в Питер искать её. И каждый раз чувствовал, что она где-то недалеко.

Она
Мой план был прост. Мне нужно было поговорить с ним наедине, дать ему возможность увидеть меня без свидетелей и увидеть его реакцию. Вдруг я увидела, что он направился сделать себе кофе. Я подошла сзади и, с трудом сдерживая дрожь в голосе, сказала:
— «Расслабься, пионер. Кофе разольёшь»

Когда он повернулся, мне показалось, что время вернулось назад. Он смотрел на меня так же, как тогда, только он стал ещё выше и ещё мужественнее, но глаза были те же — доверчивые глаза влюблённого подростка.
— » Я знал, что я тебя найду» — это было всё, что он сказал.

Он
Когда я услышал «Расслабься, пионер», я не удивился. Я столько раз слышал это в своих мечтах, что подумал, что я сплю. Чашка кофе в руке убедила, что это наяву. Я обернулся. Она стояла передо мной — такая же как тогда, когда я видел её в последний раз. Только слёзы в глазах были от счастья и причёска другая.
— «Я знал, что я тебя найду» — сказал я
— «А я не знала, просто очень хотела» — сказала она

Я не знал, что мне делать, я знал только одно — я нашёл её, и больше она не исчезнет. А что будет сейчас, через минуту или через час, меня не беспокоило — я ждал восемь лет.
Она
После первого шока я поняла, что плана у меня никакого и не было. Что нам теперь делать? Куда идти? Как дальше быть?

Как у меня часто бывает, когда я в тупике, мне в голову приходят отчаянные идеи.
— «Пойдём» — сказала я, повернулась и мы пошли к моей группе.
— «Ребята, минуточку внимания» — начала я. «Как я поняла, вы тут уже познакомились с нашими новичками из Москвы. Они, хотя и из Москвы, довольно приличные ребята» — типичная питерская шутка, чтобы расслабить атмосферу. «Более того, с одним из наших новичков — с Сашей — мы старые приятели по пионерскому лагерю, где я была его пионервожатой.» — выпалила я.

Раздался смех, главные шутники стали отдавать друг другу пионерский салют, результат был достигнут — ни у кого больше не было вопросов по поводу нашего общения — старые знакомые. Он смотрел на меня тем же восхищённым взглядом как тогда, в лагере.

«Так, первый этап прошли» — подумала я. «Как я ему расскажу про Сашеньку?»

Я понимала, не рассказать невозможно. А что потом? Правда, он же сказал: «Я знал, что я тебя найду».
Он
Она была всё той же. Удивительно, как в ней это уживается — детскость, влюблённость, отчаянность, находчивость. Да она ещё и руководитель группы, и видно, как ребята к ней относятся.

Взяла и всем всё рассказала — мы знакомы много лет, и всё — ни у кого нет вопросов. Кроме меня, конечно. У меня вопросов за восемь лет накопилось предостаточно.

После её выступления перед группой все разошлись по своим рабочим местам, я начал изучать своё задание, она ушла в свой отсек. Как и у всех, у меня был телефон на столе. Когда он зазвонил, я даже не сомневался, кто это был.
— «Привет. По телефону мы ещё не разговаривали. Скоро обед. Мне нужно кое-что сделать в городе. Поможешь?»
— «Конечно»
— «Спасибо. Я ребятам объясню. Я за тобой зайду»

Через полчаса она появилась в нашем отсеке:
— «Ребята, я иду на обед и забираю у вас Сашу. У нас встреча с одним нашим общим знакомым»

«У нас есть общий знакомый?» — подумал я. «Опять что-то придумала, во даёт»

Она
Мы вышли из здания и направились в парк поблизости.
— «Ты наверное думаешь — что за общий знакомый. Потерпи»
— «Вот уж чему-чему, а терпеть я научился» — с горькой усмешкой ответил он

Я посмотрела на него и заметила складки на скулах. Раньше их не было. Да, восемь лет терпения оставили свой отпечаток.

Мы зашли в парк, по дороге купили сэндвичи, и сели на скамейку. Я не знала с чего начать, и вдруг он повернулся ко мне:
— «Я очень хочу тебя поцеловать, но если нельзя, ты скажи»

Он меня застал врасплох.
— «Ты меня когда-то поцеловал не спрашивая, помнишь?»
— «Помню ли я?»
— «Да, глупый вопрос. Давай я тебе кое-что расскажу сначала»

Я посмотрела на часы. Нужно было идти в школу за Сашенькой.
— «Нет, сейчас нужно кое с кем встретиться. Пошли»

Мы перешли через парк к школе. Оттуда выходили первоклашки в сопровождении учителей.
— «Сегодня первое сентября, помнишь? И мой сын пошёл в школу. Первый раз в первый класс»
— «Сын? У тебя сын?»
— «Да. Сейчас познакомлю»

Я увидела своего Сашеньку и бросилась к нему.

Он
У неё есть сын. Первоклассник. У меня начала кружиться голова. А как же я? После того, как я её нашёл?

Она шла ко мне, держа маленького серьёзного человечка на руках.
— «Познакомьтесь. Это Саша. И это Саша»
— «Не может быть» — мы оба сказали одновременно, посмотрели друг на друга и рассмеялись

Она держала его на руках, он обнимал её, в её глазах было то, что я видел тогда, восемь лет назад. Я посмотрел на него внимательно. Он был в школьной рубашке с короткими рукавами. Рукав на правой руке задрался, и я увидел родинку. Такую же, как у меня. Такую же, как у моего отца.

Я посмотрел на неё. Она поймала мой взгляд, и я всё прочитал в её глазах. Так же, как и тогда, восемь лет назад, мы могли обходиться без слов. Это мой сын. Это наш сын. Я всё понял мгновенно, без слов — почему она не приехала тогда, почему она молчала восемь лет.

Она
Он всё понял. Без слов. Господи, как же я жила без этого понимания без слов! Целых восемь лет! Наверное, меня спасал только этот комочек, сидящий у меня на руках, обнимающий меня своими ручонками, с родинкой-паспортом…

Года в четыре-пять он понял, что у других детей кроме мамы есть ещё папа. Я знала, что это произойдёт рано или поздно, и решила сразу же — я не могу и не буду его обманывать. Так же как тогда, в пионерлагере.

Когда он спросил — так, как спрашивают только дети — «Мама, а где мой папа?», я была готова.
— «Малыш, так получилось, что мы с твоим папой сейчас не вместе. Я не знаю, где он сейчас, но я знаю, что он нас ищет, и обязательно найдёт»
— «А откуда ты это знаешь?» — господи, я как будто слышу его, и вижу его глаза.
— «Ну, потому что он ведь меня нашёл один раз, тогда было труднее, он нас и сейчас найдёт»
— «А как его зовут?»
— «Так же, как тебя, Саша»
— «Правда? И так же, как тебя? У нас что, будет сразу три Саши?» — я не знала, что это будет так трудно — быть честной со своим ребёнком.

Ему этого объяснения оказалось достаточно. На его рисунках, где раньше были мама и он, теперь стал появляться третий. Он был маленького роста.
— «Малыш, а это кто?»
— «Это папа»
— «А почему он такой маленький?»
— «Он не маленький, он далеко, он нас ищет»

Когда я их познакомила, и они одновременно воскликнули «Не может быть» и засмеялись совершенно одинаково, только слепой не понял бы, кто они друг другу. Когда он увидел родинку на его руке, его глаза расширились, казалось, они вместили все восемь лет, он посмотрел на меня, и всё понял.

— «Слушай, у тебя же сегодня праздник — 1-е сентября, первый раз в первый класс» — он присел на корточки. «Давай отметим?»
— «Давай» — совершенно серьёзно. «А как?»
— «У меня есть идея. Но я хочу проверить, если моя идея совпадает с твоей. Хорошо?»
— «Хорошо. А как мы проверим?»
— «А вот как. Я скажу свою идею твоей маме на ушко, а потом ты ей скажешь свою на ушко. И мама нам скажет, если они совпали. Идёт?
— «Идёт. А если не совпадут?»
— «Ну тогда сделаем, как ты придумал, это же твой праздник»
— «А вдруг твоя идея лучше?»
— «Хммм. Хороший вопрос. Тогда мама решит. Она умеет. Договорились?»

Он задумался. И вдруг:
— «Ты мой папа? Ты нас нашёл?»

Он
Я чуть не задохнулся. Он смотрел на меня своими глазищами, снизу вверх — как она когда-то — с такой верой и надеждой, от которых нельзя было отмахнуться шуткой.

— «Да малыш. Прости, что так долго. Я очень старался»
— «Ладно. Только больше не уходи, хорошо?»
— «Хорошо»

Он взял нас обоих за руки и повернулся ко мне:
— «Ну, мы будем маме на ушко говорить?»

 
Making of Пересменок

Послесловие

Я себе часто задавал вопрос — как писатели пишут о том, что было не с ними? И откуда у них так много содержания для толстых книг? И для такого количества этих толстых книг?

Мой собственный опыт ответа не давал. То немногое, что я написал, не попадало в эту категорию ни по одному из этих критериев. Пока как-то ночью, в полусне, мне не привиделась история, да ещё и с названием — «Пересменок». Я уже давно понял — название — это полдела. Как имя ребёнка влияет на то, кем он станет, так и название тянет за собой остальное. Или не тянет.

Утром я постарался что-то записать, некоторые детали потерялись, а я помнил, что они мне тогда, ночью очень понравились. То есть ночью был не просто сон, который я хотел записать утром. Ночью я писал, только без клавиатуры — в памяти.

С грехом пополам вспомнив что-то, я решил продолжить следующей ночью. На этот раз я решил вооружиться своим телефоном (он правда и так рядом спит, так что особых усилий не потребовалось) — если продолжение приснится, я проснусь, запишу, и снова засну.

Так и получилось. Этот процесс развился и превратился примерно вот во что. Дело было не только в ночи. Ночь оказалась хорошей средой для мозга — какой-то его части — создавать, отвечая на какой-то запрос. Запрос был от меня — надеюсь. А утром я его просто переводил. Дальше — больше. Переведя ночную главу, я давал мозгу новую задачу, и он начинал работать дальше. Я мог отвлечься на что-то другое, а он работал. Время от времени я вытаскивал свой телефон и записывал — почти под диктовку.

Под конец мы сработались до такой степени, что ночи стали необязательны. Что по-прежнему оставалось — этот рваный режим: он придумывал, я записывал, и тем самым давал ему пищу для придумывания.

Ещё одно послесловие

Неясно как писать два послесловия, но они вроде бы про разное. Поэтому, за неимением лучшего названия, пусть будет «Ещё одно послесловие».

Я долго пытался найти термин по-русски, соответствующий английскому «Making of». Не нашёл и оставил как есть. Почему и для чего я пишу вообще — об этом позже. Сейчас же о том, для чего написаны эти несколько страниц.

Название «Making of» взято из киноиндустрии — там часто после основного фильма или сериала публикуется их «Making of». Мне всегда было интересно смотреть эти «behind the screen» истории. Там открывалось многое — вошедшее и не вошедшее в фильм, почему не вошедшее, как, кем и почему придуманное. Это придаёт фильму новое измерение.

А вот в книгах эта практика почти отсутствует. «Почти» здесь относится к тем случаям, когда критики пишут о произведении намного позже его выхода в свет. А сами авторы этого обычно не делают. Почему? Казалось бы, кому как не им известны все детали того, почему и как что-то было написано, включено, или вычеркнуто? И когда же это писать, если не сразу по завершении книги? Да и читателю, если ему понравилась книга, наверняка интересно прочитать ещё немного о её создании. Я решил исправить эту ситуацию на примере «Пересменка».

И наконец, спасибо Булату Окуджаве за заголовки. Булат Шалвович, получив «по полной» от критиков своего исторического романа «Путешествиe дилетантов», ответил им, как мог только он — балладой «Я пишу исторический роман». Я одолжил у Булата Шалвовича несколько строк в качестве заголовков.

«И из собственной судьбы я выдёргивал по нитке»

Эта гениальная строчка стала мне понятна только сейчас. Только так, находя что-то в свой жизни, я и смог пройти от начала до конца. Ничего этого не было в действительности, но для того, чтобы это произошло в моём мозгу, там уже что-то должно было быть — это и есть те самые Окуджавовские «нитки из собственной судьбы».

Нитка первая — пионерская

В детстве я действительно ездил в пионерлагерь и пару раз оставался на пересменок. И действительно — это было классное время без правил. И действительно, я как-то раз был членом совета дружины и рапортовал на линейке. Похоже, это вся первая нитка.

Ну конечно, всякие пионерские спортивные занятия — но они не часть сюжета. Чуть не забыл самое главное — надписи на пионерских галстуках. Без этого ничего не было бы.

Нитка вторая — музыкальная

Музыка, точнее песни — пожалуй одно из действующих лиц. Это стало причиной появления радиорубки — появилась она ночью, и полной уверенности, как это произошло, у меня нет. В моём пионерском опыте радиорубка полностью отсутствовала.

У всех песен есть своя история, как они здесь оказались. И конечно, они все имеют ко мне отношение.

«Машина Времени» — легенда нашей юности. Герои одновременно думают об одной и той же песне — и я выбрал «Поворот». Потом они объясняют почему — пересменок повернул их жизнь.

Совпадение или провидение — но в день, когда я поставил точку в конце «Пересменка», я пошёл на концерт Макаревича. Песен «Машины» он правда не исполнял, за исключением одной — «Она любила летать по ночам». Я думал использовать её в «Пересменке» — но я не хотел такого финала в своей истории.

Эпизод на танцплощадке начался с «Поворота», но я хотел медленный танец, так как мой герой не умел танцевать — достаточно реально в те времена для четырнадцати лет. Я выбрал — «Ты или я». Подходящий текст. И вдруг — этот выбор меняет течение сюжета.

Как и в жизни, я уже не мог стереть, перемотать, переписать. Герои, выйдя из-под моего пера (клавиатуры), начинают жить собственной судьбою. Как Буратино у папы Карло — вырезал его из полена, а дальше он уже сам.

Вдруг он услышал и осознал — «В сказке обман, солнечный остров скрылся в туман», «Кто-то ошибся, ты или я» — и понял это как плохой знак. И она пообещала найти другую песню. Про них.

Так сформировался запрос на решающую песню — я уже знал, что произойдёт в её конце. Но песни у меня ещё не было.

Честно говоря, сказать, что песни не было, это не совсем точно. Сам сюжет — как и почти все сюжеты о любви — с трагическим или счастливым концом — это вариация Ромео и Джульетты.

Мне было 14 лет, когда я посмотрел великий фильм «Ромео и Джульетта» Дзеффирелли. И на всю жизнь влюбился в его музыкальную тему — «A Time for Us». Я думаю, в моем мозгу той самой ночью замкнулись какие-то связи, и появилась идея пионерской версии «Ромео и Джульетты», где герою было 14 лет, как и мне, когда я посмотрел фильм. Ночью мозг и не такое может выкинуть.

Я долго искал подходящую песню — слова, мелодию, исполнение. Спрашивал Google, YouTube, Spotify, AI. По дороге нашёл и вспомнил много подходящих, но чего-то не хватало. И вдруг вспомнил — «A Time for Us». Больше сомнений не было.

Последняя песня, которую герои слышат независимо друг от друга, была для меня очевидна с самого начала — «Три счастливых дня» Аллы Пугачёвой. Это было полное совпадение. Мне только нужно было придумать, как они её для себя открывают. «Как же эту боль мне преодолеть», «Может быть когда-нибудь мы встретимся опять» могли бы быть эпиграфами второй части.

«Как он дышит, так и пишет»

Ещё одна строка Булата Окуджавы, описывающая мой процесс. Я или чувствовал себя одним из своих героев, или не писал. В этом сильно помог подход вести повествование от первого лица. Два главных героя чередуются, рассказывая свою версию того же эпизода — и это давало мне возможность «воображать себя поручиком в отставке» (следуя рецепту Булата Окуджавы), говоря от их имени. Эта идея появилась не сразу, но, когда я написал «его» первый эпизод, стало ясно, что нужно писать и «её» версию.

Войдя во вкус этого повествования от первого лица, я продолжил это перевоплощение — в старшую пионервожатую и маленького Сашеньку — в прямой речи.

«Пробираясь сквозь туман от пролога к эпилогу»

Уж больно слова Булата Шалвовича подходят…

От пролога
Идея, как я уже объяснил, мне приснилась, точнее, привиделась — ночью. Так как это привиделось, я не мог и не могу представить её в виде какой-то структуры. Проще сказать, что стало результатом той ночи:
— Их обоих зовут Саша. Это привело её к идее о надписи на галстуке, его — к решению сделать эту надпись своей подписью, и к развязке — она узнала его по его подписи.
— Она обнаружила, что ждёт ребёнка, и поэтому не приехала к нему, как обещала. Они не успели ничего узнать друг о друге кроме имени, и найти друг друга было невозможно
— Родинка на руке, передающаяся по наследству — он должен был всё понять без слов
— Радиорубка — я сам этого не придумал бы
— Ну и конечно, ключевая фраза «Расслабься, пионер. Ослепнешь». Как раз та самая, которую я не мог сразу вспомнить, проснувшись утром. Слава богу, вспомнил — без неё могло ничего не получиться.

Пожалуй, это весь тот «скелет», переданный мне моим мозгом — или кто его знает, чем ещё — той первой ночью.

Что же осталось после этого? Обрастить этот «скелет» мясом — наполнить словами, поступками, музыкой, слезами — короче всем тем «дыханием» по Окуджаве.

К эпилогу
До последних строк я не знал, как это закончится. В общем-то, как и в жизни. Появление маленького Сашеньки решило проблему.

Мне стало совершенно очевидно, что именно он, став невольной причиной их расставания, должен соединить их, взявшись за них обеими руками.

«Так природа захотела, почему — не наше дело, для чего — не нам судить»
И всё-таки…

Почему
Если исключить людей, которые написанием книг зарабатывают деньги, почему мы пишем? Кроме того, что «так природа захотела»?

Моя версия — ты вдруг просто не можешь, у тебя что-то накопилось, и тебе это нужно выплеснуть. И единственный способ — изложить это на бумаге (условной). Примерно то же самое относится и к композиторам, и к художникам — опять же делающим это не за деньги.

Удивительное состояние после того, как ты «выплеснул». Состояние пустоты. А что дальше? А дальше начинается «для чего».

Для чего
Зачастую — «выплеснув» на бумагу — на этом всё и заканчивается. Пустота, моральная усталость, ожидание нового накопления. Но почти всегда хочется, чтобы кто-то это прочитал. И поставил бы где-нибудь «like». Чтобы кто-то заметил, что ты существуешь и что-то создал. Вот в этом «чтобы» и состоит «для чего». Писать в «ящик стола» — это почти авторское самоубийство.

Заметят, поставят «like», поделятся с друзьями, напишут комментарий — результат «для чего» достигнут.