Рюкзак

Не умею женственно носить сумки. Так, чтобы сумочка была частью аутлука, оттеняла цвет глаз и изящно болталась в районе локтя. Какую бы милую брендовую сумку я ни приобретала, к концу дня она становилась мешком. С утра складываешь в нее кошелек, права, помаду, пробник духов и выходишь из дома кокетливой девицей. Вечером уставшей теткой прешь на себе тяжеленный баулище с пачкой документов, килограммом картошки, колбасой, хлебом и бутылкой вина. К тому же сумки оттягивают плечо и портят осанку, которая и так не ахти. 

Другое дело надежный друг рюкзак: держит спину ровно, а если забить его потяжелее, подключает верхний пресс и работает тренажером. 

Однажды рождественскими днями я гуляла по аккуратному европейскому городу с фахверковыми домиками и сияющими гномами перед входом. Шел толерантный дождик. Дорога, вымощенная одинаковыми по размеру камнями, не пачкала обувь, а похоже, даже очищала. Трогательные ставенки на окнах милейших домов должны были бы вызвать умиление, но вместо этого я ощутила тяжелейший приступ ностальгии по сталинскому ампиру, по чавкающей под ногами грязи и огромным открытым пространствам страны, в которой я родилась. 

Чтобы избавиться от нахлынувших чувств, пришлось зайти в маленькое кафе на крошечной площади. Я заказала кофе и уставилась в окно. По стеклу медитативно стекали капли дождя, делая реальность дрожащей и расплывчатой. 

В глубине рюкзака дзинькнул телефон. Я пошарила рукой внутри, вытянула его наружу и остолбенела. Да, это был мой телефон. Но этот я потеряла больше пяти лет назад! Как он здесь оказался? Я пролистывала журналы звонков, сообщения, фотографии, и в голове роились мысли того времени — “кто придумал эти подарки на Новый год?”, “как ехать? дороги забиты, в пробках можно часами стоять”, “может, рвануть на дачу, там интернета нет, отдохну от всех”, “пора Севке знать правду про Деда Мороза, десять лет уже пацану”. Я потрясла головой. Брр… А что, если позвонить по этому телефону? Тому, кого точно нет в моем времени. Я нашла номер в списке контактов и нажала “позвонить”. Когда на том конце ответили, у меня ухнуло сердце вниз и кажется, покатилось по кафельному полу.

— Андрей, ты?!

— Да, привет, чего орешь как резаная?

— Андрюха, уезжай скорее. Будет война и ты погибнешь. 

— Рехнулась? Что за странные шуточки?

— Андрей, спасай… — Разговор оборвался. Точно, у меня тогда был другой тариф, без роуминга, вот деньги и закончились.

Сердце колотилось и так бухало в груди, что чуть не выскочило наружу. Позвони мне кто-то за три года до войны с такими словами, я б точно также реагировала. Пришлось засунуть бесполезный теперь телефон из прошлого в рюкзак. Ай! Укололась. Что там? 

Это была надколотая елочная игрушка. Двухлетний Севка так рыдал, когда она упала с елки и треснула. Мы давали ему другие игрушки, трясли перед ним мишкой “смотри, мишка не плачет”, предлагали конфеты, Сашка показывал ему бокс “ба-бах, тыдыщ” — обычно он с удовольствием велся на все эти заманухи. Но не сейчас. Севка выл, у него ручьями текли слезы с соплями, он обхватил голову двумя ручками и раскачивался в стороны — “не бах, не бах, она упаль, больна-а-а”. Еле-еле Сашке удалось его укачать. Мы обалдели, когда Севка, прерывисто вздыхая после долгого плача, сказал — “тётя помёрла”. Стало ясно, что он рыдал не из-за игрушки. Тогда у меня осталось неясное ощущение прикосновения к большой тайне, к истокам мира, еще доступным маленьким детям, но наглухо закрытым для взрослых.

Я снова опустила руку в середину рюкзака — с интересом и опаской. Следующим было обручальное кольцо, которое забрало у меня море. Мы стояли палаточным лагерем в Крыму, подальше от цивилизации. Нашему приятелю стало плохо, лекарства не помогали, становилось все хуже, пришлось соорудить плот из надувных матрацев и карематов. Погрузили приятеля с вещами, закутав в полиэтиленовую пленку, привязали веревку и тянули эту красоту вдоль берега, временами окунаясь в море. Руки кровили от верёвки, было жарко, я плюхнулась в воду, чтоб хоть немного остыть и кольцо незаметно соскользнуло. Приятеля доставили в больницу вовремя, но я расстраивалась из-за потери и бабкинских рассказок “потерять кольцо — к расставанию”. Чушь это. Кругом апокалипсис, а мы с Сашкой до сих пор вместе.

Я испытывала странное чувство, как будто ковыряешься в ране — больно и немного приятно. С каждым новым предметом я как будто становилась легче. На этот раз рюкзак выдал мне университетский конспект по анатомии низших растений, дисциплине, которую я сдавала тринадцать раз — рекордное для биофака число подходов. Вспомнила, как нервничала, какой дурой себя чувствовала, с какой унизительной жалостью смотрели на меня однокурсники. Но я все-таки сдала ненавистных низших. 

Подтянула рюкзак поближе. Опа! Дневник за 8 класс — “ела яблоко на уроке”, “мыла полы грязными тряпками”, “издевалась над пионерским галстуком”. Неужели я переживала из-за этой ерунды?

Недочитанная в детстве книга с засушенным цветком между страницами. Это были рассказы про Ленина и голодных детишек, ставших сытыми детишками, про Ленина и плохих рабочих, ставших хорошими рабочими, про Ленина и грязную собачку, ставшую чистой после уместного замечания Ильича. Какое счастье, что я в детстве так и не дочитала эту муть!

Моя игрушка из детства — голый пупс в ванночке. Я мыла его в пене, он стал склизким и выпрыгнул в неизвестном направлении. Тогда я оплакивала потерю, а взрослым взглядом вижу, что и слава богам!  Останься жуткий пластмассовый монстрик со мной подольше, мог бы сделать меня чайлдфри.

Когда я вытащила из рюкзакового живота пару моих младенческих варежек, которые завязывают на ручки, чтоб младенец не оцарапался, поняла, что пора остановиться. Ведь копни я глубже, могла залезть уже не в свою нынешнюю жизнь, а в прошлую или позапрошлую. Зачем мне эти знания? И без того крыша слишком подвижная в последнее время — так и норовит отправиться в путь без меня.

Все это барахло лежало на маленьком круглом столе, норовя свалиться вниз. Я чувствовала необыкновенную легкость, казалось, если подпрыгну повыше, то просто взлечу наверх и буду летать между рождественскими облаками, пугая неучтённым небесным телом дисциплинированных европейцев.

Я повернулась к окну, за которым олень тянул сани с Сантой. Помахала им рукой. Санта посмотрел мне прямо в глаза и подмигнул. Олень оказался активней — захохотал и выпустил из ноздрей кучу разноцветных пузырей. Ну, не из задницы, и то хорошо. 

Стол снова был совершенно пуст. Санта, спасибо тебе за чудо, конечно, но кофе можно было бы и оставить, пять евро все-таки…