Я иду к тебе

Я зарываюсь лицом в еще живые волосы. Вобрать в себя запах — втянуть носом поглубже и не отпускать. Задерживаю дыхание — минуту… две… голова идет кругом. Меркнет свет… Из полуобморока меня выводит низкий звук. Это трясет в ознобе стекло, наглухо замалеванное голубой масляной краской. Взвывает воздушная тревога. Шаги. Несколько пар ног — на выход. И тишина. Ложусь на стол из нержавейки рядом с тобой. Хочу запомнить тебя на ощупь. Руками. Кожей. Трогаю точеное лицо. Ледяная, каучуковая кожа липнет к пальцам.

Ты оттягивал разборки в семье. Я, как могла, скрывала в школе. Меня здорово мутило по утрам. Родители потащили в поликлинику. Помнишь, как мы похерили это все и провалялись все утро двадцать четвертого в постели? Прорастали друг в друга пальцами, сплетались кистями, ступнями, коленями. В полдень пришли на Крещатик, 36. Лица вокруг были напряжены и решительны. Ты расписался. Пометил напротив своего имени — «стрелок». Принял РПК из рук в руки. Несколько голубых снежинок осело у тебя в волосах.
— Дай стряхну.
— Уходи!
И я пошла. В тот день было ровно пять месяцев. Пять месяцев двойной жизни, страшной тайны, твоего дыхания во мне.

Не вылезала из Телеграма день и ночь. Нашла тебя аж в марте. В списках погибших. Позвонила твоему брату. Он подтвердил. Эта тетка с ярко-красным ртом заверила моих родителей, что прокуратура закроет дело. Смысл разбираться? Тебя больше нет. Я — малолетка, возраст частичной дееспособности. Индуцированные роды по социальным показаниям… Смогу закончить школу. У меня жизнь впереди. Но все позади. Назначили дату.

А школу никто не отменял. Нас перевели на дистанционку почти сразу. Ракеты гудели в Гостомеле, но интернет еще был. Знаешь, Гидра совершенно растерялась. Забывала включать камеру. На весь экран — аватарка: щенок лабрадора, точно как мы с тобой мечтали. И за этим шикарным псом — голос, дребезжащий, слабый, далекий, — вещал о второй жаберной дуге… Онтогенез частично повторяет филогенез… Креветка, рыбка, птичка, мышка. И венец — примат в шелковом лануго… Лабрадор молча глядел на меня золотыми обреченными глазами.
Я слушала урок перед компьютером, а он был еще живой, тыкал крохотными лапками в бока, а я слушала. Ворочался — круглый и горячий.

Пришел день — меня напичкали лекарствами, я лежала в темной палате. Он только один раз кикнул пяточкой. А потом притих. Ночью выла воздушная тревога. Дежурная повела всех вниз, в подвал. Я никуда не пошла. Мне все равно.

Утром вызвали в зал — кафельный мешок. Бряцала кюретка. Его сначала раздавили внутри меня, а потом выдавили наружу. Пронесли мимо носа ярко-красную, повисшую ножку. Вчерашнюю теплую лапку. Судок с багровыми ломтями, утопленными в жиже, задвинули под кресло. Добавили внутривенный. Скажи, зачем они натянули мне на голову мокрую, горячую меховую шапку? По полу чавкала тряпка — елозила туда-сюда, серая крыса, и говорила: «Пусть полежит… отойдет… У нее жизнь впереди».Слышишь, опять тревога? Взрыв, совсем близко. Следующий я уже не услышу. В наших волосах искрятся голубые осколки. Это снежинки? Дай стряхну.
Издалека, из глубины школьно-больничных коридоров, из точки, где пересекаются все параллельные прямые, лает щенок. Заливисто и звонко. Мой доверчивый, нежный мальчик? Я иду к тебе?
Мира больше нет.