Записки из СИЗО-хаты

От редакции. 

Проверить правдивость этих записей невозможно — они составлены на основе писем «оттуда». Но абсолютная документальность этих дневников не может вызывать сомнения. Кое-что мы подсократили, подправили синтаксис и орфографию, но постарались сохранить текст с минимальными изменениями. Во-первых, чтобы не исказить и не потерять голоса. Ну а ещё потому, что получить традиционное «добро» на редакторские правки от автора нет никакой возможности: тюремная цензура проверяет входящую корреспонденцию намного строже, чем выходящую, и тексты, подобные приведённым ниже, никогда не пропустит. Особенно, узнав, что они могут быть опубликованы.

Камера №97

Мы шли по длинному, узкому и тёмному коридору, затем по лестнице куда-то вниз, потом свернули — и очутились в подвале. Конвоир скомандовал: «Встать лицом к стене, руки за спину». Он открыл металлическую дверь, и я увидел, как на сыром полу лежат скрученные в рулон матрасы, а рядом — подушки и одеяла. Они были слегка подгнившие от сырости, поеденные мышами и клопами. В голове проскочила мысль: «Пипец! Что это?!» — но сразу раздалась команда: «Взять матрасы, иначе спать будет не на чем». Мы все взяли по комплекту и пошли дальше. Из матраса сыпался наполнитель, а одеяла были чёрные от грязи. От меня ещё пахло хорошими духами, которые подарила Настя на Новый год.

Мы выстроились в проходе. Рядом со мной была ржавая дверь в камеру № 97. Тогда я ещё не понимал, что моя прежняя, счастливая жизнь закончилась, а эта камера станет моим домом на три месяца. В проходе ужасно воняло сыростью: местная канализация не справлялась, и часть воды лилась прямо в коридор. Сотрудник открыл дверь — я вошёл.

Помещение оказалось очень тёмным: под потолком висела энергосберегающая лампочка на 40 Вт, глаза долго привыкали к мраку. Полы от сырости были полусгнившие; по ним сновали домовые мыши, которых здесь называли «джингласами», и ползали жуки. На стенах толстым слоем рос чёрный грибок. Стоял небольшой стол («дубок»), рядом — две лавочки. Из настежь выбитого окна (скорее всего, его там просто никогда не было) летели комары и мошки. Воняло сыростью, фекалиями и годами немытыми телами.

В углу стоял грязный умывальник, над ним висело зеркальце 10 × 10 см. Бриться при нём, да ещё в полутьме, было испытанием. Вода из крана отдавала болотом и была слегка жёлтой. Умываться, а тем более пить её было страшно. Мы грели воду кипятильником и, несмотря на запах, всё же пили. По закону в камере должен быть бак с питьевой водой, но фактически его не было. Сотрудники недоумевали и злились, когда мы просили чистую воду.

Раз в неделю мы якобы сдавали постельное бельё в прачечную, но за три месяца его забирали всего дважды, и возвращали уже не наше, а первое попавшееся. Бывалые сразу предупреждали: «Бельё могут не вернуть, сдаём на свой страх и риск». И действительно, бывало и так.

Про туалет надо рассказать отдельно. Бочки не было вообще — приходилось включать воду, чтобы она текла постоянно. Для этого из пластикового станка бритвы сделали специальное приспособление. Так как унитаз был разбит, вода лилась прямо под ноги, в камеру. Унитаз не мыли годами, и вонь стояла жуткая. Позже сокамерники объяснили: «Приспичит — сходишь».

Поймите меня правильно: я ни в коем случае не хочу оклеветать или облить кого-то грязью — пишу о том, что видел и пережил. Это были нечеловеческие условия. В начале мая выпал снег, и мы буквально замерзали, выживали, стараясь согреться. Конвоиры на просьбы выдать хотя бы одно тёплое одеяло сухо отвечали: «Нет — и всё».

В камере, или, как здесь говорят в СИЗО, в «хате», было пять коек-нар: две слева, две в центре и одна, двухъярусная, у «дубка». Контингент — самый разный: убийцы, воры, дезертиры. Мужчина средних лет по имени Андрей сидел за незаконную вырубку леса. Он поинтересовался, за что я «заехал», и очень удивился, что за такое можно «залететь» сюда. Предложил чаю, но я отказался — не было сил, да и скучал по своей блондинке. Растелил бельё, заправил постель, которую только что получил.

Проснулся около шести утра от того, что принесли хлеб и сахар — по одной четверти белого или чёрного на человека и по чайной ложке песка. Через час кормушка открылась, и нам принесли завтрак. Это был мой первый приём пищи в СИЗО № 1.

Дядя Сеня.

В камеру № 97 завели мужчину средних лет, невысокого роста, немного лысоватого. Одет он был в рабочую куртку, спортивные штаны и ботинки. Представился дядей Сеней. Рассказал, что жил возле областной больницы, работал на скорой помощи и был почётным донором, а ещё — что его задержали по статье 205.1.1 УК РФ (прим.: «содействие террористической деятельности»). Он был первым, кого я встретил, сидящим по такой статье.

Мы с ним сели, попили чаю и разговорились. Дядя Сеня рассказал, что его арестовали на день позже меня, прямо по пути на работу, и всё пошло по похожему сценарию: обыск, допросы, ИВС (прим.: «изолятор временного содержания») — и вот он здесь. Он говорил, что в ДНР (прим.: «Донецкая Народная Республика») потерял семью: жена и ребёнок погибли при падении снаряда. Но он не сломался и продолжал спасать людей — он был врачом по призванию. Даже в СИЗО дядя Сеня помогал людям: откачивал тех, у кого бывали эпилептические приступы, передозировки и «отходняки».

Вид из подвального окна

Отопительный сезон закончился где-то в середине апреля. В камере стало резко холодно и очень сыро. Даже когда в мае выпал снег, администрация только пожимала плечами: «Мы в тепле, а вы — ну как есть». Мы ложились спать во всём, что только было: в шапках, в куртках, в абсолютно сырой постели. Ощущение было такое, будто ложишься в холодную ванну, — и так спали. Со стен текла изморозь. Цель была одна — согреться и выжить. Бельё вообще не сохло, оно просто гнило. От постоянной влажности у людей появлялась «траншейная стопа», опухали руки и ноги, нарушалась координация.

Около 7:45 из окна пробивался лучик солнца. Он освещал сквозь тьму грязный, пыльный воздух — и это была самая большая радость за день. Но вскоре свет исчезал, и мы снова погружались во мрак. Бриться, нарезать салат, есть — всё приходилось делать на ощупь, при тусклом свете лампы.

В мае, когда за окном зазеленела трава и её начали косить, мы вдыхали аромат сырого сена и мечтали о доме. Многие из нас увидят его ещё не скоро. Вскоре администрация начала опрыскивать территорию от клещей — и этим воздухом мы дышали. Кашляли, рвало, появлялась сыпь, но на любые жалобы сотрудники только грубо отмахивались и захлопывали дверь.

Поздно вечером в соседнюю камеру № 96 завели человека с открытой формой туберкулёза. Конечно, мужики выгнали его, и перевели только утром. В таких условиях — теснота, сырость, антисанитария — туберкулёз, гепатит, холера были обычным делом. Лёгкие забивались пылью, висевшей в воздухе, ею приходилось дышать.

Свежепостиранное бельё не сохло вовсе — оно начинало гнить и невыносимо воняло. По полу бегали крысы и мыши, которые без труда залезали в сумки средь «белого дня». Приходилось подвешивать еду в пакетах на гвозди.

Мы как-то сделали самодельную лампочку, чтобы хоть немного стало светлее, но во время очередного обыска её отобрали и выкинули. Что в ней было запрещённого, я так и не понял.

Сидя в камере, мы перестали чувствовать время. Дни тянулись однообразно, а жизнь, казалось, проходила где-то далеко. Я потерял ощущение суток: день и ночь в этой тьме стали неразличимы.

Какой был вид из нашего окна? Забор, трава, земля и ноги — вот и всё, что мы видели.

.

Последнее письмо

22 мая, ещё сидя в карантине, я в последний раз получил передачку от своей любимой, а 10 июня — письмо в одну строчку: «Жива и здорова». Но самое плохое было то, что у неё нашли фиброаденому в груди — те самые страшные «шишки», которые ей уже неоднократно удаляли. Больше всего я переживал за «свою» маленькую девочку, за то, как она там без меня. Но, увы, я ей был уже не нужен, и моя судьба её больше не волновала. Меня забыли.

Хотя Настя часто участвовала в митингах в поддержку тех, кто был осуждён по статьям, похожим на мои, высказывала сочувствие и солидарность, но когда беда коснулась её собственной семьи, не нашла ничего лучше, чем абстрагироваться от проблемы и сделать вид, будто «всё хорошо» и ничего не случилось. Она бросила меня на произвол судьбы и предала именно тогда, когда мне больше всего нужна была поддержка. Я этого, наверное, ожидал, хотя всё ещё на что-то надеялся. Глупо, конечно, об этом говорить, я ведь не наивный мальчик, но всё же верил, что она поддержит мою маму и хотя бы изредка будет мне писать.

Но, увы, то письмо оказалось последним. Через какое-то время мне сообщили, что она съехала из «нашего» дома, не берёт трубку, не отвечает на сообщения. Она вынесла из квартиры всё, что могла, а то, что не смогла — разбила и сожгла. Мама пыталась восстановить справедливость и написала Насте, спрашивая, зачем она так поступила и ограбила, — но та не ответила.

За что человек, который клялся мне в вечной любви и обещал быть со мной до гроба, предал? Дрогнул перед лицом опасности? Я много об этом думал. Нам ведь было хорошо вдвоём, спокойно. Мы понимали друг друга, путешествовали, гуляли по городу. Друзья говорили, что мы отлично смотримся вместе. Но пришёл арест — и никаких «мы» больше не стало. Остались только осуждённый Егоров и гражданка Оганесян.

Что стало с моими животными? Собаку и котов она выгнала. Один кот, Эмир, потом вернулся, но вскоре ушёл — не смог жить без хозяина. Крольчиху Настя утопила, а черепаху пришлось отдать в добрые руки.

Много раз я «отмазывал» Анастасию в своих показаниях — писал, что она ничего не знала и не видела, боялся, что ей навредят. Но она не оценила этого. За месяц я отправил ещё десяток писем, но ответа так и не получил. Как потом выяснилось, я был не исключением — похожая история случилась и с моим другом-сокамерником Мишей, и со многими другими.

Баланда

После 22 мая посылки больше не приходили, и я стал, как принято говорить, «бедолагой». Никто ничего мне не присылал: у мамы болели ноги, подруга отреклась, а просить помощи у друзей было стыдно — да и «друзей» после ареста осталось единицы.

Сокамерникам посылки приходили, и они меня угощали. Я сразу предупреждал, что ответить мне нечем — трудная жизненная ситуация. Приходилось есть баланду, а что ещё делать? Голод — не тётка. Когда её было совсем невозможно есть, просто голодал. Смотрел, как сокамерники едят, и в голове проскальзывали мысли: почему про меня забыли? Чем я хуже воров и убийц? Ведь на воле я хорошо зарабатывал, жил достойно, питался нормально — а тут пришлось подстраиваться.

Так я прожил около двух месяцев. На меня стали косо смотреть, и за спиной всё чаще слышались разговоры, что я стал «нахлебником» и «иждивенцем». Только я не понимал: когда у меня была еда, я делился со всеми, а теперь — вот такое отношение. Люди быстро забывают.

Но однажды пришло письмо: извещение о суде.

Картонный суд

Фемида слепа, или ей просто стыдно смотреть на закон, который крутят как хотят. Машина остановилась во внутреннем дворике Октябрьского суда города Иваново. Назвали мою фамилию, и оперативник надел на меня наручники, другим концом пристегнув их к себе — чтобы мы, как говорят, были «в связке». Меня повели в подвальный бокс для ожидания процесса, где я пробыл около часа. Если честно, это был мой первый суд в жизни: закон я никогда не нарушал и по натуре не конфликтный человек. Волнение переполняло — я всё ещё надеялся, что это недоразумение вот-вот закончится, всё прояснится. Какой же я был наивный.

За мной пришли, надели наушники и повели в зал суда. Войдя туда, я увидел следователя, адвоката, помощника судьи. Меня завели в «клетку» и сняли наручники. В зал вошёл судья — началось заседание. Мне дали время пообщаться с адвокатом. Владимир Александрович объяснил, что меня обвиняют по статьям 205.2.2 и 280.2: оправдание террористической деятельности в интернете и оскорбление власти. Пока что моя судьба оставалась неизвестной.

Заседание началось… Забудьте то, что показывают в программе «Час суда»: никакого разбирательства не было и быть не могло. Судье было абсолютно всё равно, что со мной будет дальше. Как мне потом объяснили, судье приходит разнарядка сверху — какой приговор дать и куда направить, а он просто его оглашает. Так проходили все мои «продлёнки» и финальный приговор, который, к слову, был известен заранее. У меня сложилось впечатление, что его распечатали за месяц или полтора до заседания. Я не телепат, но, глядя на лицо судьи, словно читал её мысли: ей было всё равно, что происходит в зале, что говорит адвокат или следователь. Единственное, что её, казалось, волновало, — когда всё это закончится и что купить к ужину. А я? Ну, рутина.

Несколько лет я изучал юриспруденцию — сначала в институте, потом для себя. И в тот момент увидел откровенное нарушение всех прав человека, полное коверканье закона. Ни один довод в мою пользу не приняли во внимание. Я до сих пор не понимаю, зачем вообще проводить такой процесс.

За «продлёнку» (продление срока содержания под стражей) адвокату обвиняемый платит около шести тысяч рублей за заседание, за ВКС (прим.: «видеоконференцсвязь») — около четырёх, но положительное решение в пользу обвиняемого выносится лишь в 0,01% случаев. То есть из тысячи человек только один выходит на свободу или получает более мягкую меру, а все остальные едут в СИЗО. Судьи относятся к людям с моими статьями особенно предвзято. Мало того что сверху поступает приказ «сажать», так ещё и обвиняемый посягает на святое — на «уклад мира». На мир, который хорошо платит, кормит и обеспечивает. Посягает на кормушку — ну как тут не посадить?

«Картонный суд» — так я называю процесс, приговор по которому известен задолго до заседания. Весь он — театрализованная показуха. Обычно такие дела проходят за закрытыми дверями, без прессы и без публики. Известных людей — чиновников, депутатов, бизнесменов — судят как положено: с «помпой», разбором дела, громкими заявлениями. А простые люди всегда в проигрыше. Надеяться на правосудие бесполезно.

Следователь настаивал, что я «особо опасный преступник» и что, если меня не закрыть в СИЗО и не изолировать от общества, я могу уничтожить улики, запугать свидетелей или сбежать — разумеется, за границу. Весь этот бред судья «поверил». В итоге до июня меня оставили под стражей. Когда следствие закончилось, дело передали в суд, но и тогда всё повторилось: те же аргументы, то же решение. Мне продлили срок содержания сначала до сентября, потом до января 2025 года. Хотя приговор вынесли ещё 21 августа. И всё равно «продлили» до конца января, несмотря на то, что срок уже определён, пункт назначения известен, и этап назначен на 16 ноября. Где логика? Фемида действительно слепа.

Ни одно из смягчающих обстоятельств не приняли во внимание: ни раскаяние, ни помощь следствию. Больная мать-пенсионерка, за которой я ухаживал, — «это семейное, к делу отношения не имеет». Дипломы, грамоты, благодарственные письма — тоже не в счёт. Разнарядка есть, срок положен — получай. Надо показать работу. Штраф или ПТР (прим.: «принудительные работы»), любое смягчение даже не рассматривались. Хотя статья 205.2.2 предусматривает штраф, и я был готов его оплатить. Но нет — пять лет. И это за шестнадцать комментариев. За убийство, бывает, дают меньше. А убийца, в отличие от меня, может выйти по УДО.

Из любопытства: за 300 граммов синтетики и восемь месяцев работы «закладчиком» парень получил три года и шесть месяцев строгого режима, а через полтора года выйдет по УДО. Со мной ехал попутчик, осуждённый за убийство — получил семь лет, смеялся: через два-три года пойдёт на поселение, а потом домой. Где же правосудие? Получается, люди, которые думают иначе и не боятся говорить, опаснее наркодилеров и убийц.

После такого «замечательного», гуманного и справедливого суда меня снова отвели в подвальный бокс — маленькую тёмную комнату примерно четыре на четыре метра, с одной лампочкой и исписанными стенами. У стены стояла узкая лавочка. Я сидел там один, пытаясь понять, что произошло и что будет дальше. Был в шоке, в ступоре.

Через пару часов за мной приехал «Газок». Меня погрузили вместе с другими и отвезли в СИЗО № 1 города Иваново.

СИЗО №1. 18 октября 2025 г.