Здравствуй, Витенька

Мария Александровна, грузная немолодая женщина невысокого роста, в старом трикотажном костюме из жакета и юбки, в стоптанных туфлях с пряжками, с собранными в шишку волосами, трясётся почти два часа в дребезжащем пазике с жёсткими сиденьями. Она едет через весь закопчённый, пропитанный дымом от заводских труб город. И хоть городок небольшой, у вновь прибывших складывается впечатление, что нет конца его тусклым улицам, дорогам, изрешечённым дырами, словно гигантская гусеница проела их полотно, его приземистым домам с грязными стенами и уродливым тушам заводов. Но Мария Александровна не замечает некрасивости вокруг. Она тихо сидит у окна и улыбается впервые за многие последние месяцы. Её миловидное лицо постепенно расправляется и светлеет.

Она выходит на конечной остановке на другой окраине города и идёт так быстро, как только может. В руках у неё пластиковый пакет из супермаркета, походная сумочка висит на плече на длинном ремешке. Она идёт по кривой тропинке через заросли диких кустов, заходит за кованый окрашенный забор и знакомыми зигзагами пробирается к нужному ей месту. Наконец садится на крохотную лавочку и начинает свой привычный разговор.

— Здравствуй, Витенька. Как ты тут без меня? Прости, что целый месяц не была у тебя — к Анечке ездила. Помнишь, я тебе рассказывала, что уезжаю? Ну так вот, впечатлений много, конечно, после первого раза-то. Теперь, наверно, ещё долго буду тебе надоедать своей болтовнёй. Может, ты, конечно, лучше меня знаешь, как там всё у неё обстоит. Ну да я всё равно рассказывать буду, ты же меня знаешь. У тебя своё видение, у меня — своё.

И Мария Александровна обстоятельно рассказывает, как Анечка с Мишей встретили её в аэропорту, как потом они долго ехали, часа два: машин — видимо-невидимо, все вывески, указатели — всё на английском, интересно! Описывает дом Анечки: везде красота, цветы во дворе благоухают, тепло, птицы поют — прелесть просто. Она не скупится на детали, повествуя, как Анечка накрыла стол, как они «пышно» пообедали: «Я прямо себя как в санатории ощутила. Тебе бы тоже, Витя, понравилось, я знаю. Мы даже по бокалу вина выпили за мой приезд». Сетует, что после обеда Миша сразу умчался на работу — у них там строго, а Анечка поехала за Настей и Наташей в школу. Сама она легла отдохнуть — ей комнату отдельную выделили, с большой кроватью, на двоих бы хватило. Когда внучки вернулись из школы, Мария Александровна вручила им подарки. Они сначала стеснялись, глазки тупили, видать забыли её, а потом осмелели, признали бабку. Отмечает, хорошо, что Анечка и Миша с ними на русском разговаривают, — девочки хоть и плохо, но говорят и её понимали.

Мария Александровна открывает пакет и вытаскивает свёрточек из фольги:

— Я вот тут тебе блинчиков испекла с утра, как ты любишь. Петровича встретила на площадке,когда к тебе пошла, — привет передавал. Расскажи, говорит, что проводку в подъезде заменили — что вы с ним чинили всё время. Довольный был очень. Ну вот, рассказываю. 

Мария Александровна разворачивает свёрток, берёт ещё тёплый блин, откусывает. Потом достаёт прозрачный мешочек со свежими огурцами. Выуживает один и начинает им хрустеть. Прислушивается: стоит безупречная тишина, и только отдалённый крик ворон напоминает, зачем она тут. Она перестаёт жевать и с прежним воодушевлением продолжает говорить.

Вспоминает американские будни, вздыхает. Сначала ей было скучно: Аня с Мишей на работе пропадали целыми днями, дети в школе, она одна без дела слонялась. Ну как без дела, первые-то дни — да, ничего не делала, просто гуляла по улицам, глазела, людям улыбалась. Люди там приветливые, а поговорить с ними не могла, на английском-то. Потом заметила, что по вечерам, после работы, Аня какие-то полуфабрикаты из морозилки вытягивает, двадцать минут — и еда готова, но она ж невкусная! И дети белиберду какую-то едят, всякие чипсы-печеньки, она и названий-то их не знала. Бывало даже такое, что кто раньше придёт, тот и поест вперёд, не ждут никого, все сами по себе.

Мария Александровна искренне негодует:

— Ты же помнишь, Витенька, как у нас заведено было: я к ужину стол накрывала к семи часам, всё с пылу с жару. Мы с Анечкой ждали тебя с работы, садились вместе за стол, разговаривали. Я и Анечку учила там, чтобы она мужа привечала, чтобы ухаживала за ним, на стол подавала. А она мне: «Мама, сейчас время другое, некогда мне за ним ухаживать, он и сам может себя прекрасно обслужить! У нас все равны, он так же может за мной поухаживать».

Ей трудно было взять это в толк. Сетовала на себя: может, и правда от жизни уже отстала. Словом, взялась готовить для них всё домашнее — хотелось ей всегда быть при деле. И Анечка, и зять не могли нарадоваться.

Мария Александровна замечает вдруг в двух шагах от скамейки уличную собаку — та сидит спокойно, смотрит внимательным взглядом.

Женщина вскидывается с радостью, словно видит старого знакомого:

— А, это ты, дружочек! Сколько уж я тебя не видела?! Как хорошо, Витенька, твой дружок пришёл!.. На, поешь!

Она протягивает псу половинку блина, тот жадно проглатывает угощение и через мгновение вновь преданно смотрит на Марию Александровну. Она скармливает ему остатки блинов и, не сводя с него глаз, продолжает делиться своими наблюдениями.

— Ну вот дети, например. Ни болтовни, ни игр — уставятся в свои экраны и ничего вокруг себя не замечают, даже кушают со своими электронными штуковинами. Ну куда это годится? Она говорила про это Анечке, но та отмахивалась только: мол, все сейчас так делают.

Сидя на задних лапах возле Марии Александровны, пёс будто внимательно слушает.

Мария Александровна спохватывается:

— Да ты не подумай только, что я жалуюсь тебе, что всё критикую! Я за Анечку очень рада, и душа у меня спокойна, что семья у неё, муж, детки. Ну а что живут не по-нашему, так это их дело. Мы-то свою жизнь отжили. А сейчас уж какая жизнь — так, воспоминания…

Мысленно она возвращается в тот день, когда муж подарил ей серёжки в форме капелек на годовщину свадьбы. Признаётся, что увезла их Анечке, подарила. Та поблагодарила, но убрала их куда-то с глаз долой, не надела даже, как сделала бы она сама. Так она их больше и не видела. А теперь задумалась: может, зря отвезла? Но тут же отмахнулась от своих сомнений: ладно, сами разберутся, может, дочке потом передаст.

Мария Александровна тяжело вздыхает. Пёс чует грусть в её словах и ложится возле самых её ног, положив голову на передние лапы, словно хочет сказать: «Да чего уж, конечно разберутся. А нам бы хоть свои дни прожить суметь».

Неожиданно Мария Александровна предлагает: “А давай лучше споём?! Нашу из юности?”, и тихонько запевает: “Ах, чтоб ты завтра “двойку” получила! Ах, чтоб ты завтра “двойку” получила! Девчонка из квартиры сорок пять!” Пёс подхватывает и заливисто лает. Мария Александровна смеётся: “Ну, молодец, знаешь, как меня приободрить”.

Она задумывается ненадолго и вновь что-то вспоминает, начинает говорить с новым приливом энергии. В возбуждении она объясняет, что, оказывается, детям оценки в школе не ставят. Вопрошает Витеньку:

— Это ж как понимать? А как знания-то оценивать?!

Потом немного успокаивается и пересказывает слова дочери, что, мол, учителя пишут целый отчёт для родителей, как дети их занимаются, что выучили и вообще что они из себя в школе представляют. Оценки — это от лени, это так проще взрослым ярлык на ребёнка наклеивать. Поставил цифру, а ребёнку потом с ней жить. Это ладно, если оценка высокая, там пять или четыре, — а если двойка? Некоторые потом и вовсе перестают учиться, раз их так низко ценят. А они, может, гении на самом деле, только в другом вопросе. А на них уже ярлык висит, типа «неудачник» или «тупица».

Память Марии Александровны вклинивается вновь, уносит её в школьные дни, когда они с Витенькой учились в одном классе. Именно это воспоминание было в их семье одним из самых неприятных — о том, как училка английского обзывала учеников «бездарями» и «недоумками». А девчонок ещё и «красавицами срамными» называла — при всех! Вот стыд-то был!

Однако, Мария Александровна с удовлетворением добавляет:

— А сейчас, Аня говорит, учителя даже уволить могут, если он ребёнка каким-то обидным словом назовёт. Вот это правильно, я считаю. Если б у нас такое было в школе в своё время, может быть, и комплексов всяких у нас меньше было б. Стрессов бы меньше было. А стрессы, Витенька, — это плохо, они и тебя доконали. Все болезни от стрессов, мне и доктор так сказал.

Пёс вновь садится и издаёт протяжное поскуливание, словно соглашаясь: «Да, стрессы — это плохо. Не надо стрессов». Мария Александровна не обращает внимания, она додумывает свою мысль вслух.

— А знаешь, Витенька… Я вот что ещё думаю про эти оценки… Вот не поверишь, всю дорогу из Америки думала… Я вдруг поняла… знаешь, а ведь я же всю жизнь… Господи, я же всю жизнь за оценку прожила!.. Что люди скажут… как начальство оценит… Во всём мне надо было пятёрку получить… И мне так страшно стало, Витя!.. Так устала я от них, оценок этих… Когда ж жить-то спокойно, не за оценку — в радость?! А времени-то и нет уже…

Отчего-то пёс начинает носиться в возбуждении вокруг скамейки, на которой сидит Мария Александровна.

Мария Александровна с печальной улыбкой встаёт со скамейки. Медленно произносит:

— Думаешь, есть ещё?… Ты всегда был оптимистом… Ну да ладно, пора уж мне, Витенька, домой ехать. Отдыхай спокойно. Я завтра к тебе снова приду. Надо бы оградку тут у тебя поправить… А может, и совсем уже скоро свидимся, в новом доме. Как Бог даст. Главное, у Анечки всё хорошо.

Она снова улыбается от тихой своей радости и уходит той же узкой тропинкой в надвигающиеся сумерки. Собака бежит следом. У самой остановки Мария Александровна оборачивается, её глаза встречаются с неотступно следящими за ней глазами пса.

Она шепчет ему:

— До завтра, дружочек.

Тот послушно садится на задние лапы и утвердительно отвечает взглядом: «Конечно, будь спокойна, и завтра я буду ждать тебя».